Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 4)

— Что ж, изначально направление было на север, — принялся я рассуждать вслух, чтобы притушить тревогу и страх. — Если и отклонился от курса, то не слишком сильно. Крутых поворотов не делал, по дуге не двигался. Когда оказался здесь, передо мной был вот этот гнилой пень. Значит, нужно вон в ту сторону от него…

Вскоре я угодил в топь. На пути от посёлка она мне не попадалась. Пришлось обходить по касательной. Потом кучно пошли высокие кочки, я то и дело спотыкался. Это утомляло, хотелось промочить горло. Под ногами воды было немерено, однако ж пить я не решался: от такой водицы козлёночком станешь.

Вокруг ничего, что могло бы указать направление к цивилизации. Я окончательно потерялся. Всё чаще усаживался на кочку или пень, переводил дух. Мышцы выли волком, кожа зудела от укусов. А рассвет всё не наступал.

В сторонке мелькнуло синеватое свечение. Двинулся туда — оказался на бугристой поляне, сплошь усеянной крупными алыми ягодами. За стволами разглядел две фигурки.

— Вот вы где, черти маленькие, — прохрипел я и побрёл к ним.

У самой поляны два ствола перед моими глазами загородили детей. Когда же я подошёл — ребятишки как в воду канули. Если бы отошли за деревья, или припали к земле, или ещё как от меня схоронились — услышал бы. В лесу каждое движение сопровождается шорохом. Но тут — тишина мёртвая, даже вездесущий лесной шум замер: не стрекотало, не жужжало, не шуршало.

На меня навалился неведомый дурман. Закружилась голова, одолела тяга улечься, свернуться калачиком, сомкнуть веки и больше не размыкать. Дурман тот источали алые ягоды, что сплошь усеивали поляну. Я пригляделся — костяника. Но необычайно крупная, я такой больше никогда не встречал. Аромат терпкий, как у переспелой сливы, с пряной ноткой.

Мне едва хватило сил обойти поляну по периметру: вдруг беглецы чудом обнаружатся. Перед глазами плыло, лёгонький фонарик в руке налился свинцовой тяжестью, тянул к земле.

Нога провалилась глубоко в ямку. Едва удалось выкарабкаться. Я упал на четвереньки, уронил фонарь. Остатки здравого смысла кричали, вопили: собери ошмётки воли в кулак, поднимайся и сматывай удочки, иначе конец!

Я сделал отчаянный рывок — поднял фонарик, встал на ноги. Шатаясь, вышел на заросшую дорожку. Пока брёл по ней как пьяный, туман мало-помалу рассеялся, в голове прояснилось.

Показалась развилка, а там — дорога на Зайцев Двор и Пальцо-30.

К четырём утра, когда за деревьями забрезжили рассветные лучи, а пелена сползла с небосвода, я наконец добрёл до посёлка. На единственной улочке мертво. Я подошёл к дому, из которого мальчик Петя увёл в лес девочку. Стал колотить в дверь. Мне открыла пожилая женщина в ночной рубахе.

— Ваша внучка пропала! — выпалил я.

Женщина отчаянно моргала, таращилась недоверчиво и с возмущением. Вид у меня был нетоварный — я был похож на бродягу или на пьяницу в белой горячке, но уж никак не на представителя органов правопорядка. Майка в пятнах, сапоги в засохшей грязи, по лицу, рукам, шее размазаны насекомые вместе с кровью.

— Ваша внучка пропала, — повторил я, на сей раз стараясь придать голосу как можно больше спокойствия и убедительности.

— Как… Леночка…

— Пойдите в комнату и посмотрите.

Она исчезла внутри. До меня донеслись возгласы. Выбежала обратно на крыльцо.

— А как… куда… — кудахтала она.

— Одевайтесь и выходите. Я скоро.

Из дому выглянул Иван Иваныч.

— Владимир Сергеич, золотой мой! — произнёс он. — Ты отчего это по посёлку мечешься спозаранку?.. — Тут он разглядел, на что я похож. — Ба-а-а-атюшки! Да ты неужто Нюркиного самогону хряпнул? И вот так — втихаря, значит?! Отчего меня не позвал?

— Иваныч, дело серьёзное, — сказал я. — Дети среди ночи пропали. В лес ушли.

Я ринулся к дому Василисы. Старик следом. Я загрохотал кулаком в дверь. Хозяйка открыла, что называется, при параде — словно бы спать и не ложилась: в платье, волосы небрежно, но всё же расчёсаны, в глазах ни тени сна.

— Василиса, — сказал я, — твой мальчик опять в лес ушёл.

Та и бровью не повела. Мне показалось, даже улыбнулась уголком губ.

— Да нет, дома он, — сказала, выдержав паузу. — Спит.

— Он ушёл в лес, я видел! — воскликнул я.

— Не уходил он в лес, — твердила она. Встала поперёк дверного проёма.

— Ты что это, сынок? — обеспокоенно уставился на меня Иваныч. — Заболел нешто? — Он попытался потрогать мой лоб ладонью, но я отклонил его руку.

— Ну-ка, посторонись! — Я отодвинул мамашу, вошёл в дом.

— Да что вы себе такое дозволяете! — заверещала хозяйка. — Я жаловаться пойду!

— Иди, жалуйся, — буркнул я и распахнул дверь детской.

Петенька лежал в кроватке, мирно посапывал.

— Владимир Сергеич, ты, может, с отчётом вчерась уработался? — сказал Иван Иваныч, который тоже зашёл в дом.

Я сорвал с ребёнка одеяло. Босые ноги в грязи и ссадинах, кальсоны перепачканы.

— Что я вам говорил! Он уходил в лес, но вернулся. Зато не вернулась соседская девочка, Лена, которую он с собой увёл!

Я потряс мальчугана за плечо — возможно, чрезмерно резко.

— Просыпайся! — гаркнул в самое ухо.

Тот не реагировал. Как будто и не притворялся. Ни одна мышца у него не дрогнула.

— Мать честная, — пролепетал Иваныч и перекрестился. — Это что ж такое получается?.. — Наконец он мне поверил.

— Ничего хорошего, — ответил я, выходя из дома.

Пару часов я бодрился — начищал сапоги, застирывал испачканную одежду, хлебал чай кружку за кружкой. Чувствовал себя разбитым корытом, но когда долг зовёт, приходится волевым усилием поддерживать полную боеготовность. Не привыкать.

Около шести, аккурат перед выходом на поиски, явились две женщины из Зайцева Двора — искали меня. История получила неожиданное продолжение. Девочка, что пропала в Зайцевом Дворе, вернулась, но… вновь исчезла. Вернулась ночью. Обе женщины — её двоюродные тётки, одна из них фельдшер тамошний. Мать девочки сразу пошла к ним, разбудила, попросила тётку-фельдшера осмотреть. Состояние нормальное — за трое суток ни истощения, ни обезвоживания. Чем питалась, какую воду пила — загадка: малютка почти не говорила, лишь односложные «да» и «нет». Уложили её спать, фельдшер ушла, а мать села у дочуркиной кроватки на стульчик, глядела на личико спящей да плакала от счастья, что та чудом нашлась. Перед первыми рассветными лучами, как раз когда я вышел на дорогу, мать задремала. Когда проснулась, кроватка пустовала. Подняла мужа — стали искать, а дочурки опять след простыл. Мать с инфарктом увезли в районную больницу.

И это не конец. Явилась ранним утром в Зайцев Двор пожилая пара из Горелково — соседняя деревня, километра четыре ходу. Гостил у них внучонок девяти лет, а пару часов назад обнаружили они, что нету его. Надеялись, что убежал домой в Зайцев Двор, а им не сказал, но больно уж подозрительно — никогда за ним такого не водилось, вот бабка с дедом и отправились разузнать. Домой пацанёнок не возвращался. Ещё один пропавший.

Я черкнул для тамошнего участкового записку — велел строго наказать жителям Зайцева Двора и Горелково, чтоб держали детей взаперти или на виду, чтоб задраили наглухо все окна, а на ночь своих чад укладывали спать рядом с собой. Чтоб ни на минуту ни один ребёнок без присмотра не оставался. Ещё указал собрать бригаду и организовать круглосуточный сменный патруль по обеим деревням да по дороге между ними.

Из посёлка выдвинулись втроём — Иван Иваныч, пастух Григорич его же возраста да я. До первого поезда долго, так что отправились в Пальцо-52 пешком по лесной дороге, которую местами устилали бревенчатые гати, — хоть края и обжитые, а болотистая природа не унималась, отвоёвывала своё то там, то тут: приходилось латать размытые участки.

Когда идти оставалось с километр, Григорич остановился.

— Слышь, начальник. Погляди-к туды, — и указал пальцем направление.

Я поначалу ничего не разглядел.

— Что такое? — спросил. — Ни бельмеса не вижу.

— Дык баба вон тама вон, — пояснил Григорич.

— Точно! — подтвердил Иваныч. — Теперь и я вижу!

Я стал перебирать взглядом каждый кустик, каждую осинку в стене леса. И наконец заметил женщину — высокого росту, тощая-претощая, волосы ниже пояса, в простецкой крестьянской робе и босая. Стояла к нам спиной да как-то по-странному с лесом сливалась.

— Дела приобретают занимательный оборот, — буркнул я и двинулся к незнакомке со словами: — Эй, гражданка!

Она поначалу не реагировала, так и стояла ко мне задом, к лесу передом. Когда между нами оставалось с десяток шагов и я её повторно окликнул, она наконец повернулась — медленно, как заторможенная или ушибленная.

Личико — как с картинки. Было б загляденье, если б не мертвенная синева и пустая дырка под полуприкрытым веком вместо одного глаза. А ещё ухмылка — острозубая, злая, словно б девка нехорошее замышляет. Ухмылка та напомнила мне гримасу Петеньки прошедшей ночью.

Я собрался было представиться, а незнакомка разинула рот в пол-лица и завизжала, как циркулярная пила, — у меня аж душа в пятки ушла. Я остановился в растерянности, а женщина исчезла в лесу — канула в дебри, будто и не бывало её.

Я пошарил по ближним кустам, дальше в топь не полез.

— Вы её знаете? — спросил я у спутников. — Встречали раньше?

Те в ответ помотали головами, развели руками.

— Первый раз вижу, — заверил Иваныч. Григорич согласно покивал.