Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 3)

— Того и бойся, — отозвался я. — Сюда следы не возвращаются. Значит, девочку увели в другую сторону. Пойдёмте.

Анастасия сидела на лавочке под козырьком крыльца, сложив ладони на коленях, и тихонько плакала. В то самое время, когда подошли мы, с соседней улицы явилась древняя старуха в просторных чёрных одеждах и с сучковатым костылём. Ни дать ни взять монахиня с полотен прошлых веков. На вид лет сто, не меньше.

— Что, доченька, ребятёночек твойный пропал? — сочувственно обратилась она к Анастасии, не обращая внимания на нас.

Та кивнула.

— Опять разыгралось в лесу! — покачала головой старуха.

— Что разыгралось? — спросил я.

— Чисть, — бросила та, не глядя на меня.

— Чисть? — переспросил я. — Подробнее можете рассказать?

— Голодной Чистью то место зовётся. Заманивает, завлекает детей. Ребятёнок можеть уйтить навсегда, но иногда оне возвращаются. Тогда только держись! Больше не знаю ничаво, — почти сварливо добавила она, пресекая попытки дальнейших расспросов. Развернулась и слишком бодро для своего видимого возраста убыла восвояси.

— Кто такая? — спросил я.

— Баба Прасковья, — ответил Смирнов. — Ей с сотню лет. Не понимает, что несёт.

Чёрное пятно скрылось промеж домов.

Мы со Смирновым обошли посёлок, прочесали дорожки-тропинки вокруг и обнаружили следы ещё в одном топком месте — за полустанком на разбитой дороге. Обе пары ног босые. Одна пара — та, что наследила под окном, а вот другая — детская. Так мы выяснили, в каком направлении похитительница увела ребёнка.

— Территориально образуется треугольник, — заключил я. — Тридцатый участок, Зайцев Двор, Пятьдесят второй участок.

— Ну что ж, — сказал Смирнов, — хоть знаем теперь, где прочёсывать в первую очередь. Отшельники в лесах окопались, что ли?.. Старообрядцы или ещё какая секта…

— Нужен поисковый отряд крепких мужиков, — сказал я. — И чем скорее, тем лучше.

— Раньше завтрашнего дня не соберу, — покачал головой участковый. — Надо дождаться, пока люди с работ вернутся, созвать на площадь, записать добровольцев, дать указания. А там уж дело к ночи, впотьмах не пойдёшь. Не раньше утра, в общем.

Условились, что Смирнов возьмёт на себя головной, 52 и 66 посёлки, а 30-м займусь я. Встреча у платформы 52-го в семь утра. Пожали на прощанье руки — и я уселся ждать поезда.

По дороге от платформы «12 километр» к Пальцо-30 повстречал упитанного мужичка с пухлым, под стать хозяину, кожаным саквояжем. Поздоровался, представился, поинтересовался, кто такой. Оказался фельдшер из головного Пальцо — по просьбе Иван Иваныча прибыл осмотреть ребёнка.

— Каковы результаты осмотра? — спросил я.

— Да никаких, зря приехал! — досадовал фельдшер. — Она меня даже на порог не пустила. Взялась горланить на всю улицу, что, мол, ребёнок спит и нечего его беспокоить. Ребёнок спит, а орёт она так, что мёртвый очнётся, ей-богу. Что-то там неладно — руку на отсечение дам. Мамаша — кликуша натуральная, её саму подлечить бы.

После сытного обеда я удалился в комнату писать подробный отчёт начальству, пока в голове свежи детали. Времени это заняло до самого вечера. Закончил — выглянул в окно. Близились сумерки. Отправился к Василисе. Подошёл к хате, постучал настойчиво.

— Кто там ещё?! — бранчливый крик изнутри.

— Владимир Сергеевич, следователь. — Голос у меня оставался твёрдым, но отчего-то сделалось не по себе. Тревожное марево окутало дом — это чувствовалось в воздухе.

Дверь открылась. На пороге Василиса. Словно бы другая женщина — не та, что показывала мне спящего сынишку сутками ранее. Глаза потемнели, взгляд исподлобья, лицо заострилось, кожа посерела, волосы расчёсаны кое-как. Впускать меня не собиралась.

— Мне нужно увидеть Петю, — сказал я. — Сдаётся, что-то у вас тут не в порядке.

— Петенька спит, — отрезала она стальным тоном. — Пусть отдыхает.

— Не должен ребёнок спать так долго, — возразил я. — Дай пройти по-хорошему, а не то оформлю на тебя протокол — тогда уж не со мной будешь объясняться. И не здесь.

Я, конечно, блефовал, но слово «протокол» возымело волшебное действие — она всё же посторонилась. Я прошёл в комнату с плотно занавешенным окошком, мамаша — следом. Мальчик крепко спал. Дыхание шумное, ровное, здоровое. Я легонько потряс его за плечо — он шевельнулся, вздохнул, но не проснулся.

— Он хотя бы иногда встаёт? — спросил я нарочито громко, даже зычно — вдруг Петеньку это разбудит. — В туалет-то ходит?

— Ходит, — бросила Василиса. Прислонилась к дверному косяку, руки на груди скрещены, недовольный взгляд в потолок. Показывает, что ждёт не дождётся, чтоб я убрался.

Не спрашивая разрешения, я сдёрнул с малыша одеялко. Простынка чистая, сухая — значит, за всё время долгого сна ни разу не обделался. Либо мамаша не обманывает и мальчик действительно иногда встаёт справить нужду, либо Петенька впал в летаргический сон. Об этом явлении я знал мало, так что однозначных выводов делать не торопился.

Я скупо попрощался с хозяйкой и ушёл. Назавтра планировал поговорить с участковым и фельдшером да помимо воли матери забрать мальчика в детскую облбольницу на госпитализацию, пока долгий сон не перетёк в сон вечный.

Вернувшись, я разулся и растянулся на кровати. Мозг отчаянно нуждался в отдыхе — благо я прихватил с собой роман Штильмарка «Наследник из Калькутты». Усталый разум нырнул в круговерть скитаний, сражений и интриг. В свете лампочки я не заметил, как на посёлок опустилась тьма. Звуки деревенского быта растворились в пении цикад да шорохе зелени. Шёпот чащи подействовал на меня усыпляюще — глаза стали слипаться.

Я отложил книгу, погасил свет. Только прилёг, за окошком послышался тоненький детский смех. Время к полуночи — что на поселковой улице в глухой час делать ребёнку?!

Выглянул в окошко. Ни зги не видать. Зато звенит-переливается детский голосок — смеётся, а потом произносит:

— Петенька, ну как же я ночью гулять пойду? Мне у бабушки спроситься надо, а она спит. Да и не отпустит она меня.

В ответ — вкрадчивый шепоток, ни слова не разобрать. Девочка вновь заливается, хоть и пытается сдержать смех. А вот у меня от шепотка того спина кожей гусиной покрылась. Был он шустрый-шустрый, словно шелест листвы под напористым ветром. И был он злой, нехороший. Слов я не разбирал, но интонации говорили: намерения у шепчущего ой какие недобрые! Зачем Петенька пытается выманить соседскую девочку из дому?

Я натянул сапоги, схватил фонарик и бросился наружу. Справа мелькнуло белое. Двое ребятишек, мальчик и девочка, держатся за руки. Мальчик — Петенька — глядит исподлобья, взгляд пустой, омертвелый, но притом и свирепый. У девочки — наоборот, живой, но потухший, словно она под гипнозом. Петенька излучает синеватое холодное свечение — оно обволакивает фигуру по контуру, словно бы мальчишку фосфорным порошком посыпали.

— Та-а-а-ак, ребятня, — сказал я. Ох, и непросто мне было говорить: поперёк горла встрял ком, во рту пересохло. Многое я перевидал за годы службы — иногда такое, о чём и рассказывать неохота, но тут впервые в жизни что-то необъяснимое, неведомое заронило в меня безотчётный страх. Впрочем, долг есть долг. Я двинулся к детишкам. — Отчего это вы побезобразничать решили средь ночи? Петька, а ты, вижу, продрал-таки глаза.

Мальчонка растянул рот в улыбке. И зубы у него, как мне тогда почудилось, были острые. Оттого мне ещё страшнее сделалось. Как материалист, в недавнюю пору юности активный комсомолец, а теперь член партии, в чертовщину я не верил — считал сельские байки вымыслом, пережитком тёмного прошлого. В голове наталкивались друг на друга возможные объяснения. Розыгрыш? Детские игры в нечистую силу? Преступный умысел, в который втянули малолетних? Нутро у меня сжалось от ужаса, который я, к стыду своему, едва удерживал в узде.

Я приближался к детям. В такт шагам подрагивало пятно света от фонарика. Мальчишка дёрнул головой, выпучил глаза. Меня от этого внезапного движения тряхнуло, я остановился. Петенька рванулся в сторону, а следом безвольно потянулась девочка — только мелькнула белая пижамка. По лесу вдаль уносился детский смех.

Я бросился в чащу. Меня тут же облепили тучи голодных кровососов — ни рубашки, ни куртки я не надел, из верха лишь майка-безрукавка. Бежал трусцой, кричал, звал ребят. Под ногами шуршал мох, трещали сучья, хлюпала торфяная грязь. Деревца и ветки хлестали по телу, лицу. То одна, то другая нога проваливалась в коварную болотину. Шарахались прочь зверьки, птицы. То и дело впереди звенел смех — дразнил: беги, мол, сюда, мы тут.

Трудно сказать, как долго я углублялся в чащу. Выдохся — перешёл на шаг. Тогда смех стал отдаляться. Я всё ещё следовал за ним, но нагнать беглецов уже не надеялся. В конце концов голоса растворились в лесном шуме.

Под ногами чавкала вода, дышалось от сырости тяжело. Казалось, все комары и оводы этих лесов слетелись на тёплый запах моего пота. Целясь в одного, я размазывал на себе сразу нескольких. Повезло, батарейки в фонарике покамест не разрядились.

Я топтался на месте, озирался — кругом одинаковые деревья, кустарник, кочки, завалы. Не понимал, в какую сторону идти, чтоб вернуться в посёлок. Вряд ли успел преодолеть большое расстояние — от силы километр, но легче оттого не делалось. Если не знаешь, в каком направлении двигаться, есть риск до посинения плутать возле нужного места, но никогда к нему не выйти. Луны и звёзд не видать — небо затянули облака.