Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 14)
Прошло ещё несколько минут.
— Может, ищет где отлить? — предположил Ваня.
— Резонно, — согласился Лёша. Туалета он на даче не соорудил — приходилось и самому, и гостям каждый раз искать, куда бы приткнуться справить нужду, не привлекая внимания соседей.
Димы всё не было. Слишком, слишком долго. Может, напоролся на что-нибудь острое? Ударился головой, потерял сознание? Мало ли что там лежит, в этой траве. Коряги, кирпичи, стёкла от теплицы…
Подошли к изгороди. Сквозь стену сорняка ничего не разглядеть. Лёша принёс стул, они перелезли. Под подошвами захрустели сухие прошлогодние растения, веточки, другой мелкий сор. Никаких следов Димы — даже нигде не примято.
Вышли на семнадцатую линию. Никого. Ещё раз прочесали участок вдоль и поперёк, сминая и давя сорные растения. Потом ещё и ещё — всегда по разным траекториям. Снова выбрались на линию.
— Хрень какая-то, — оценил Лёша.
Вернулись на Лёшину дачу.
— Почему мы до сих пор ему не позвонили? — спросил Ваня.
— И правда… — Лёша набрал Димин номер. «Абонент не отвечает или временно недоступен». — Глушняк.
В соцсетях Дима отметился с час назад — больше не появлялся.
До самой темноты ребята ждали, звонили, прислушивались. Спорили. Нет, Дима не мог провалиться сквозь землю — ни ям, ни колодцев на брошенном участке нету… Спрятаться? Теоретически мог, конечно, но вряд ли — не стал бы так затягивать розыгрыш. Уйти домой, ничего не сказав? Никогда он так не поступал, даже сгоряча. Да и злиться в тот вечер друг на друга было не за что — тихая, мирная беседа о том о сём…
Совсем стемнело. Пришлось отправиться по домам.
Дима так и не нашёлся. Полицейским не удалось ни напасть на след, ни даже ухватить хоть какую-нибудь хилую зацепку. Когда бывшая жена впервые за пять лет не получила алиментов, блюстители порядка рассудили: скрылся, чтоб не платить.
Лёша и Ваня потом больше не виделись — как-то неловко стало. Дачу Лёша забросил — приехал лишь в конце октября посмотреть, проверить. За вторую половину лета трава вымахала по колено, а за осень превратилась в чахлые серовато-бурые стебельки.
Заброшенный участок расчистили, причём недавно — осталась лишь голая ровная земля. Верхний слой сняли полностью. Ни горелых руин, ни пней от старых яблонь — ничего не оставили. Наверное, дачу купили у наследников умершего хозяина. Или сами наследники решили разрабатывать…
Лёша подошёл к изгороди. Взгляд блуждал туда-сюда по коричневому квадрату земли со следами протекторов спецтехники. Раньше, когда за забором стоял стеной золотарник, своя дача казалась намного уютнее. Сядешь у крыльца — никто тебя не видит. А теперь будут ходить по семнадцатой линии да глазеть, чем ты там занимаешься. По крайней мере, какое-то время — пока соседний участок голый.
Вот тут, на крошечном клочке земли в четыре сотки, бесследно исчез Дима…
Пум. Пум. Пум-пум-пум.
Что за стук?
Сначала казалось, издалека, из-за оврага. Лёша невольно прислушался: нет, близко. Очень. Вот прямо тут.
Пригляделся: в полутора метрах от изгороди земля чуть приподымалась от лёгких ударов снизу. Катышки глины подскакивали.
Он побежал в дом, схватил стул и лопату. Подставил стул к изгороди, перелез.
Пум. Пум. Пум-пум-пум.
Штык сразу ударился о твёрдое и гулкое. Лёша отбросил лопату, опустился на колени, стал разгребать руками землю.
Трухлявая деревянная крышка погреба. С железным кольцом.
Потянул за кольцо, откинул крышку. Изнутри пахнуло холодом, сыростью и землёй.
Погреб неплохо сохранился, хоть им и не пользовались десятки лет. Стены красного кирпича — в толстых известковых наростах. Деревянные полки — целые. На них мутные банки с бурым содержимым. Лестница полностью сгнила — груда обломков на земляном полу. Глубина метра четыре, если не больше, — дедов сосед на славу постарался.
Внизу, прямо под пятном света, стоял Дима. Моргал часто-часто. Глаза тусклые-тусклые. В руках длинная жердь с крюком на конце. Наверное, к ней хозяин с хозяйкой цепляли вёдра с картошкой. Концом этой самой жерди Дима и стучал в крышку.
Лёша выпалил:
— Я щас!
Приволок из домика лестницу. Раздвинул, спустил в погреб. Высоты не хватило с полметра. Дима поднялся, ухватился руками за край погреба. Лёша помог выбраться.
— Как… вообще… КАК?! — только и сумел вымолвить он.
Дима встал, выпрямился — облеплен ошмётками паутины, пахнет землёй. Выпучил мутные глаза, растянул улыбку во все зубы.
А ведь он такой же наголо бритый, как в день, когда исчез. Три месяца прошло…
Дима поднял руки, растопырил пальцы. Дёргано, кукольно двинулся на Лёшу. Тот попятился.
Дима остановился, опустил руки. Подмигнул. Ещё раз. Ещё. Вышел на семнадцатую линию. Повернулся к Лёше. Опять подмигнул. Сделал лихое колесо в сторону главной дороги СНТ. Вскинул руки. Подмигнул Лёше. Сделал колесо. Подмигнул. Сделал колесо.
Скрылся за поворотом.
Колесо
Лыжно-беговые дорожки вели всё ниже, ниже, ниже — Никита и Люба словно спускались в бесконечно глубокую воронку. Воронку золотой осени. Воздух звенел свежестью. В этой, дикой, части парка не слыхать ни городского центра, что шумит потоками машин неподалёку, ни даже толп, что прогуливаются и развлекаются совсем рядом — на верхнем ярусе, где аттракционы.
Никита купил Любе и себе по мороженому, они побродили среди аттракционов и киосков, а потом свернули вниз, в гущу леса.
— Бывала тут когда-нибудь? — спросил Никита.
— Прямо вот здесь — нет, — ответила Люба.
Никита тоже не узнавал мест. Он родился в этом городе, прожил в нём все свои двадцать четыре года, частенько бывал в Соловьях, но очень плохо их знал. И повернулся же у кого-то язык обозвать это место парком. Это ведь лес! Самый настоящий лес посреди города.
Дорожка петляла, петляла, петляла по склонам то вверх, то вниз — чаще вниз — и не заканчивалась. Поначалу встречались молодые парочки, бегуны, любители скандинавской ходьбы, собачники, велосипедисты. Но чем дальше, тем безлюднее становилось. В тишину вплетался лишь шёпот листьев, что в ленивом танце кружили с ветвей на золотой ковёр, чтобы стать крошечной частью осенней мозаики.
Лес жил своей жизнью, дышал, сбрасывал своё убранство, чтобы впасть в трескучую зимнюю спячку. О чём-то размышлял — наверное, о том,
— Знаешь, почему парк так называется? — спросил Никита.
— Как? — отозвалась Люба.
— Соловьи.
— Почему?
— Легенда есть, что будто бы тут Соловей-разбойник прятался.
Девушка равнодушно хмыкнула. Разговор застопорился. Эти двое вообще мало беседовали во время прогулок. А здесь, в лесной осенней тиши, любые слова и вовсе казались неуместными.
Там, куда они забрели, дорогу не чистили. Наверное, мало кто сюда добирался. Единственную колею устлал многолетний покров из листьев — сверху упругие жёлтые, под ними дряхлые коричневые, в самом низу бурая каша. Кое-где лежали палые ветки.
Никита рассчитывал выйти к реке, а оттуда уже подняться обратно в главную, окультуренную часть парка. Но дорога петляла и петляла в глубь леса — становилась всё хуже, грязи и веток на колее всё больше.
— Может, уже назад? Прохладненько. — Люба поёжилась. Действительно, здесь, внизу, у болот, было зябче, чем наверху.
— Погоди, сейчас вот к речке выйдем…
Но речка всё не показывалась, а дорога превратилась в сплошную грязевую полосу, едва прикрытую листвой. Только тогда Никита наконец сдался.
— Ладно, пойдём обратно.
Люба картинно закатила глаза.
Едва они развернулись — девушка остановилась и вгляделась в гущу бурелома.
— Ну-ка, смотри! — Она указала пальцем. Никита ничего не увидел.
— Что там? — спросил он.
— Давай-ка подойдём. — Люба отправилась дальше по грязной дороге, Никита за ней.
Через пару десятков шагов колея резко сделала петлю, которой не просматривалось за деревьями, и закончилась широкой поляной. Там не росли кустарники и высокие травы, лишь палая листва плотно устилала землю. А посередине стоял… фонтан. Каменный, замшелый, в трещинах. По вертикально торчащей трубке из чаши карабкался плющ.
Никита присвистнул. Они с Любой приблизились к сооружению, обошли кругом.