Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 16)
Когда папа покончил с напитками, они поднялись по лесному склону в парк. Сначала Никиту катали на «Вихре», потом кормили сладкой ватой. Друг с дружкой родители не разговаривали, лишь изредка перекидывались парой едких фразочек. Потом семейство посмотрело спектакль, который играли на летней сцене. Ну а после мальчику захотелось покататься на чёртовом колесе.
Они отстояли в кассу длинную очередь — такую, каких теперь, спустя двадцать лет, не увидишь даже в большой праздник. Потом очередь к самому колесу. У маленького Никиты поначалу дух немного захватывало от предвкушения, но постепенно он расхотел кататься. Ожидание казалось бесконечным — ребёнок смертельно устал. А тут ещё солнце стало припекать… сейчас бы плотно пообедать да на боковую, тихий час, а не торчать тут на жаре…
Наконец подошла их очередь — они забрались в кабину, что освободилась. Как и сейчас, тогда там были нехитрые поручни, две цепи вместо дверок, жёсткие неудобные сиденья да металлический колпак. Всё разболтанное, скрипучее. Кабина описывала дугу, натужно подымалась всё выше. Папа пьяно восхищался пейзажами, мама сидела надувшись, а Никите было всё равно — от жары и долгого стояния в душных очередях головка кружилась, подташнивало.
Папа усадил сынишку к себе на колени. Взялся допытываться, отчего мальчишка такой бледный, отчего насупился и молчит. Папина болтовня кого угодно могла вывести из себя. Мама долго держалась — сидела стиснув зубы, глядела в сторону, на лесной массив.
У Никиты перед глазами всё сильнее расплывались очертания предметов. Кабина непрерывно покачивалась, усиливала тошноту. «Хочешь
Мама потребовала, чтобы он наконец заткнулся и утихомирился. Тот в ответ стал орать, оскорблять. Кабина сделала полный круг, и они всем семейством сошли — мама мрачнее тучи, папа злой, красный как рак, воняет детской блевотиной, а Никита еле плетётся, вцепившись в мамину руку.
Когда вернулись домой, папа с мамой ещё раз поругались и даже подрались. Для мальчика тот день стал худшим за первые пять лет жизни.
Всё это вмиг пронеслось перед глазами в таких мелочах, каких Никита при других обстоятельствах ни за что бы не вспомнил. Он провёл ладонями по шероховатым толстым поручням. А не в этой ли самой кабине он сидел у отца на коленях, когда тот странно, криво ухмыльнулся и предложил «полетать»?
Никита ещё раз оглядел кабину. Подстраховки никакой. Поручни не в счёт. Через них кувыркнуться и полететь вниз раз плюнуть. Или кувыркнуть соседа… Кому вообще могла прийти в голову такая конструкция?! Надо быть кретином, чтобы соорудить подобное нагромождение голых железок. Что самое страшное, с советских времён прошла уйма лет, а здесь за это время явно ничего не обновляли.
Люба скрестила руки на груди, озиралась и часто вздрагивала. Ей тут явно не нравилось.
Колесо двигалось медленно, словно на последнем издыхании, — казалось, что земля внизу удаляется гораздо быстрее. Вскоре весь парк сделался как на ладони, потом вся роща Соловьи со своими лесистыми холмами. Один район, другой, третий, четвёртый — все выстроились вокруг колеса. Овраги, мосты, высотки, пойма реки. Микрорайоны обретали чёткие очертания — почти как на карте, только объёмнее, рельефнее, живее. По городским дорогам, словно кровь по венам, бежали непрерывные вереницы автомобилей, спешили по рельсам поезда. Всё это в сверкающем осеннем золоте и багрянце. Последние лучи сочного заката сползали с земли, упрямо, но без толку цеплялись коготками за горизонт.
— Какая красота! — Страх наконец оставил Любу. Она улыбалась.
Снизу донеслись женские вопли — слов не разобрать. Послышался удар, затем ещё один — оба сопровождались треском: что-то ломалось. Колесо дёрнулось, мучительно взвыло старыми механизмами и застопорилось. Качнулась туда-сюда кабина — застряла на самом верху. Никита и Люба вцепились в поручни.
Никита едва-едва высунулся из кабины — лишь чтобы увидеть будку оператора. Ладони взмокли. Все мышцы напряглись, тело задрожало.
Внизу оператор, он же билетёр, за шиворот выволок свою девицу из будки. Видать, пока колесо сделало пол-оборота, парочка успела разругаться вдрызг. Парень рывком поставил девушку на ноги, хлестнул по одной щеке, по другой. Она громко всхлипывала.
Вокруг никого.
Билетёр отпустил её, поглядел растерянно на колесо обозрения. Только теперь понял, что оно застопорилось.
— Всё из-за тебя, тварь! — гавкнул он подруге в лицо и скрылся в будке.
Видать, в ссоре повредили пульт управления, — решил Никита.
Судя по яростному рёву, ожесточённым ударам и хрусту из будки, пульт действительно вышел из строя — теперь уже точно.
Девица наконец пришла в себя. Прекратила всхлипывать, боязливо оглянулась на будку и припустила, насколько это позволяли высоченные каблуки.
Удары по раздолбанному пульту прекратились. Из дверного проёма высунулась вихрастая голова парня. Он прострелил свирепым взглядом площадку и дорожки, что примыкали к ней. Наконец вычислил, в каком направлении убежала подруга, и ринулся туда.
— Эй, стой, козёл! — крикнул ему вслед Никита.
Парень остановился, обернулся.
— Спусти нас на землю! — орал Никита, срывая голос.
Тот злорадно ухмыльнулся — даже с расстояния было хорошо видно, как скривилась его разгорячённая рожа. Он поднял вверх два средних пальца, потряс ими в воздухе. Сорвался с места, тут же скрылся из виду.
— Урод, — выдохнул Никита.
— Очень прекрасно, — произнесла Люба.
Никита хотел было сказать что-то ещё, но колесо дёрнулось всем своим корпусом. Скрип, хруст, визг, всё качается, шатается.
Пальцы намертво вцепились в поручни. Конструкция подрагивала, потом затихла. Только ветерок продолжал лениво баюкать кабинки.
Никита поднялся с места и, почти лёжа туловищем на внутренних поручнях, мелкими шажками подобрался к девушке. Примостился рядом. Кабина сильнее закачалась, заскрипела. Они судорожно обнялись, прижались друг к другу.
Внизу ни души. Некого позвать на помощь или попросить прислать техника. За деревьями больше не слышно гуляющих: наступили сумерки, резко похолодало, аттракционы закрылись — и парк опустел.
Последними огненно-рыжими лучами солнце лизнуло на прощание горизонт.
Любу трясло от холода. Никита тоже стал замерзать. И почему мудаки за все эти годы не догадались хотя бы просто остеклить сраные кабинки?..
— Позвони в МЧС, — сказала Люба Никите в свитер, куда зарылась лицом.
— Давай чуть подождём, — ответил он. —
Они умолкли, замерли.
Город погружался в ночь. Один за другим меркли, уходили во мрак лесные массивы и овраги, загорались электрическими огнями шоссе и микрорайоны.
Никита и Люба ждали, пока вернётся билетёр, но тот всё не появлялся. И никто не появлялся. Погас парк Соловьи. Мигнула лампочкой и утонула во тьме будка управления колесом.
Никита покрепче прижал Любу к себе. «Вот и покатались на аттракционе. А если тот шизик не вернётся?»
От напряжения нервов и мышц заболели глаза. Никита прикрыл веки и забылся. Погрузился в пограничное состояние между сном и бодрствованием. В голове носились обрывки воспоминаний и мыслей, приправленные едкой тревогой.
Когда он очнулся, ветер ощутимо усилился. Завывал в перекрытиях, а шарниры непрерывно поскрипывали. Всё это сливалось в злобненький шепоток — словно чёртово колесо злорадствовало.
Люба сидит, прижавшись к Никите, — неподвижная, словно мёртвая. Никита шепчет ей в ухо успокоительные слова, зовёт по имени. Девушка словно бы вылупляется из кокона — вздрагивает, прижимается ещё крепче. Никита слышит, как постукивают её зубы. Тогда он начинает чувствовать, что и сам замёрз. Его тоже потряхивает.
— Сделай что-нибудь, — лепечет Люба слабым голоском.
Дрожащие пальцы Никиты забираются в узкий карман джинсов, пару раз соскальзывают со смартфона. А тело словно одеревенело — не изогнуться, не повернуться. Наконец ему удаётся выудить телефон из непослушного кармана.
Он набрал заветные три цифры службы спасения. Дождался ответа, назвался, описал ситуацию. Оператор пообещала тотчас же дозвониться до администрации парка, чтобы приняли меры. Посоветовала оставаться на связи.
Никита убрал смартфон обратно в карман, снова обнял Любу. Огляделся. По небу бежали облака. Сквозь рваные просветы тускло мигала луна. Мерцали холодом звёзды. Только теперь он обратил внимание, что огней города больше не видно нигде вокруг. Ни с какой стороны. Не светился и парк за деревьями. Электричество, конечно, иногда отключают, но не может же весь огромный город
Городского шума тоже не слышно. Ни машин на шоссе, ни собачьего лая в частниках. Странные дела…
Мимо пронеслась птица, издала высокое короткое «а-а!».