Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 15)

— Странно, — сказал Никита. — К фонтану ведь нужны коммуникации, а тут лес сплошной кругом…

— Давно уже не работает, — произнесла Люба.

Они долго наблюдали, как лёгкий ветерок шевелил мёртвые листья, что вросли в слой грязи на дне чаши.

Послышался едва различимый не то гул, не то свист. Постепенно становился громче, плотнее. Доносился будто бы из трубки, откуда должна подаваться вода.

— Пойдём-ка наверх, — сказала Люба и, не дожидаясь ответа, направилась обратно.

Никита ещё пару мгновений глядел на несуразное сооружение. Старый фонтан, которого в этом месте точно быть не должно.

Он уже давно нёс в руке две скатанных в шарик обёртки от пломбира. Положить в карман брезговал, потому что липкие, а бросить на землю воспитание не позволяло, тем более при Любе. А тут заброшенный фонтан. Сойдёт, пожалуй, за мусорку…

Пока Люба не видела, он отщёлкнул шарик, тот приземлился в засохшую мешанину из грязи и листьев. Тонкий гул, который до того нарастал, словно бы захлебнулся. Никита вздрогнул — так неожиданно совпали эти два события. Замер и уставился на отверстие трубки — он был уверен, что звук шёл именно оттуда.

— Идёшь? — вывела его из оцепенения Люба.

Он развернулся и пошёл за ней следом. Перед мысленным взором какое-то время после мелькал полупрозрачный образ заброшенного фонтана.

В парке всё ещё стояло тепло, что накопилось за погожий денёк. Надвигались сумерки, но гуляющие пока не торопились по домам: взрослые и дети веселились на аттракционах или просто наслаждались последними часами выходного дня на свежем воздухе. Из громкоговорителей плыла над парком старая песня в исполнении Магомаева: «Ты помнишь, как давно, по весне, мы на чёртовом крутились колесе…»

— А тут ведь тоже есть чёртово колесо, — вспомнил Никита.

— Ни разу не каталась, — равнодушно пожала плечами Люба.

— А я — только один раз в детстве с родителями. Лет пять или шесть мне было. До первого класса. Почти не помню, как это вообще… Может, попробуем?

— Поздно уже, — зевнула Люба. — Может, лучше домой?

Никита настойчиво уговаривал девушку покататься. Мол, так день хотя бы запомнится не только тем жутким фонтаном посреди леса. Люба со скрипом согласилась — за долгую прогулку она устала и не нашла в себе сил спорить.

Билеты продавались в кассе-киоске. Пара отстояла в очереди из четырёх или пяти человек. Кассирша предупредила, что через полчаса все аттракционы закрываются.

Колесо можно было увидеть далеко не из всех точек обустроенной части парка. Его заслоняли густые деревья — оно словно опасливо выглядывало из их гущи. Поэтому издали высоким оно вовсе не казалось.

Они подошли к калитке. Рядом стояла будка оператора. Лишь отсюда колесо можно было разглядеть во весь его рост. И здесь, у подножья, высота казалась чудовищной. Штуковина ещё и словно бы нависала над теми, кто явился принести ей в жертву часть себя — свой маленький страх и чуточку холодного пота. Когда колесо крутилось, казалось, что оно вот-вот сорвётся со своих скрытых шарниров и креплений, покатится по парку ломать деревья, крушить постройки, давить нерасторопных людишек.

Оно крутилось без остановки с одиннадцати до восьми. Скрипело своими старыми механизмами и деталями. Парк открыли ещё в семидесятых. Выходит, аттракциону этому не меньше сорока лет. «Интересно, его хоть раз ремонтировали?» — подумал Никита.

— Давай всё-таки уйдём, — попросила Люба. Голос её испуганно подрагивал. — Не хочу я на нём кататься.

Пока она говорила, Никита глядел не на неё, а на чёртово колесо. Он облизнул пересохшие губы, потёр кончиками пальцев чуть взмокшие ладони. Ему и самому теперь расхотелось. Отчего-то в его голове давно укоренился совсем другой образ колеса обозрения — как то, которое рядом с Биг-Беном в Лондоне: опрятное, чистенькое, с комфортабельными кабинками, зрителей защищает прозрачное бронебойное стекло. А тут… Толком никакой защиты. Его даже, похоже, не красят! Жёлтая, красная и синяя краска, которую много лет назад нанесли толстенным слоем, покрылась трещинами и крошилась. Сквозь отверстие в большом коробе внизу было видно, как вращаются в полутьме плохо смазанные шестерни, как они гуляют на расшатанных осях, как танцуют истрёпанные, в лохмотьях по краям, резиновые жгуты. Пока колесо переваливалось само через себя, металлический каркас скрипел — с каждым кругом все эти поскрипывания повторялись с безукоризненной точностью, пели свою натужную старческую песню, раз за разом одну и ту же.

Никита хотел было уже пойти на попятную — и чёрт бы с ними с деньгами за билеты. Но из открытого дверного проёма будки послышался недовольный голос:

— Так и будем стоять? Идёте, нет?

Никита оторвал взгляд от колеса, посмотрел в будку. За билетами протянул руку тощий парнишка в потрёпанной джинсовке и стоптанных кроссовках. За его спиной — что-то вроде пульта управления. Рядом на крутящемся стуле сидела обильно накрашенная девица в короткой юбке и с кричаще-глянцевой сумочкой «под кожу».

Никита ненадолго забыл о страхе перед колесом, подумал: «Какого чёрта этот щенок позволяет себе дерзить?!»

— Очередь мне не задерживайте! — подстёгивал смотритель.

Никита оглянулся. Позади никого.

— Здесь нет очереди! — возмутился он.

— Мне лучше знать, — прорычал маленький начальник. Девица хихикнула. Тот резко обернулся к ней полубоком, зыркнул. — Чего ржёшь?!

Она похлопала большими глупыми глазами и брякнула:

— Ничё. Просто.

Парнишка небрежно, криво оторвал корешки от двух билетов и сообщил всё тем же враждебным тоном:

— Один круг. Идите.

— Знаем, что один, — огрызнулся Никита, а сам подумал: «Вот же говнюк!»

Он взял Любу за руку, они шагнули на площадку, откуда нужно было запрыгнуть в кабину — первую, которая подползёт.

— Может, всё-таки уйдём? — ещё раз робко попросила Люба.

— Да ладно тебе! — храбрился Никита. — Прокатимся, на город поглядим сверху. Интересно же! Вон, смотри, другие люди катаются — и ничего, нормально.

Лишь в одной кабине из всех сидели двое — снизу было плохо видно, но, похоже, тоже молодая парочка.

Тем временем в будке оператора разгоралась перепалка.

— Ты чего надо мной ржёшь постоянно, а?! Бесишь!

— Да зачем злиться всё время? Я не над тобой, просто смешно стало!

— Смешно ей… Много смеёшься! И всегда не в тему!

— Давай-ка я домой пойду…

— Нет, сиди жди!

Послышалась звонкая оплеуха, девица вскрикнула.

— Давно я тебя не воспитывал, сучка!

Ещё оплеуха.

Люба боязливо оглянулась.

— Эти удивительные и забавные животные, — заключил Никита.

Подошла пустая кабина. Он помог Любе шагнуть внутрь, сам запрыгнул следом. Они уселись друг напротив друга и медленно-медленно поехали вверх.

У Никиты в памяти мгновенно ожила та поездка с родителями в детстве. Столько лет почти ничего не помнил — и тут вдруг вспомнил всё сразу. Словно бы включили телевизор, а там показывают яркий, красочный фильм. За двадцать без малого лет здесь ничего не поменялось — та же круглая подвесная кабина слегка покачивается, тот же жестяной пол с простецким узором из маленьких кругляшей, те же шершавые поручни, та же нашлёпка наверху для защиты от птичьих какашек.

Солнечный весенний день — не то один из майских праздников, не то просто выходной. Улицы едва-едва успели приодеться в свежий изумрудно-зелёный наряд. Родители тоже празднично оделись — мама в цветастое платье с оборками, отец в светлые брюки с блестящей пряжкой на кожаном ремне и небесно-голубую рубашку. Принарядили и пятилетнего сынишку. Тот упирался, ему было неудобно в новеньких джинсиках — казалось, что они постоянно сползают. Настроение у мамы с папой было приподнятое, маленький Никита своими капризами не сумел его испортить, как ни старался. Семейный выход в люди — целое событие: папа постоянно пропадал в командировках, мало времени проводил с семьёй, а тут такая возможность. Когда вышли на улицу, мальчонка сразу перестал дуться, забыл про неудобные штанишки — слишком живым, слишком ярким было всё вокруг.

Они отправились в Соловьи через рощу на другом берегу реки, затем по пешеходному мосту. Перед мостом тогда стояла старая советская кафешка — доживала свои годы, как и песчаный пляж по соседству. Папа предложил заглянуть в заведение. Мама была не в восторге от этой затеи. Она терпеть не могла, когда папа выпивал. Он никогда не надирался до невменяемости, как некоторые знакомые и соседи, но маме он таким, выпившим, даже если чуть-чуть, отчего-то сильно не нравился. Маленький Никита не понимал, почему: ведь подвыпивший папа всегда становился добрее и веселее, чем обычно, — не ругался, не жалел денег на сладости и игрушки.

А маме не нравилось. Потому когда папа предложил посидеть в кафешке, она тут же помрачнела. Вяло попыталась отговорить папу, но тот настаивал — как всегда, размашисто, громко.

Они заняли столик на открытой площадке. Малыш Никита получил своё мороженое в алюминиевой чашечке на высокой пластмассовой ножке. Мама стала потягивать через трубочку лимонад. А себе папа заказал водку и пиво. Мама возмутилась: мол, не мог бы он обойтись хотя бы без водки? Дальше — короткая перепалка с взаимными упрёками. Папа укорял, что мама его незаслуженно пилит, а он — на минуточку! — семью содержит. Мама парировала, что папа думает только о себе — даже с ребёнком погулять не может без алкоголя. Он заказал ещё водки — маме назло. Пока дул оставшееся пиво, все трое сидели молча. Никите захотелось домой. Или к бабушке. Бабушка хотя бы ни с кем не ругается. А эти двое постоянно норовят всё испортить. Дураки.