Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 1)
Алекс Лоренц
Терновник страха. Жуткие истории
В краю кровососов
Чтобы скрываться и партизанить, нет мест лучше брянских лесов. В наших краях до сих пор остались природные островки, куда десятилетиями не ступает нога человека. А где нет людей, там порой селятся
Стоял жаркий, душный июль 1976 года. Служил я тогда следователем органов внутренних дел. Сижу в райотделе, потею, бумажки из стопки в стопку перекладываю, как вдруг вызывает меня по телефону начальник. Захожу к нему, он за своим столом. Немолодой, грузный, залысины от пота блестят, очки на кончик носа приспущены по-деловому.
— Садись, Владимир Сергеевич, — кивает на стул напротив. Когда он вот так приглашает садиться — сразу смекаешь: дельце предстоит серьёзное.
Я уселся, он закурил, предложил папиросу и мне. Я поблагодарил, но курить не стал.
— Помнишь посёлок Пальцо?
— Помню-помню, — ответил я. — Наши банду кассовиков там накрыли.
— Верно, — кивнул тот, щурясь от дыма. — В составе Пальцо есть обособленные селения при участках торфоразработок вдоль Белобережской узкоколейной дороги. Одно из таких — посёлок Тридцатый участок, он же Пальцо-тридцать. Людей мало: торф весь выработали — кто в колхозе покамест работает, те и живут, остальные в другие края подались. Место глухое, медвежий угол. Неподалёку деревня Зайцев Двор, тоже в лесах затерялась, но покрупнее, чем Пальцо-30. Двое детей пропали — один в Зайцевом Дворе, другой на Тридцатом. Между селениями километров семь, за каждым свой участковый смотрит. Нужна посильная помощь и координация. Вот тут подробности. — Он подтолкнул ко мне по столу тощую папочку. — Собирайся, выезжай в Белые Берега. Ещё успеешь на последний поезд до Пальцо. Твоя остановка — платформа «Двенадцатый километр». Оттуда с версту по лесу на север до Тридцатого участка. Пальцовский участковый договорился, чтоб тебя лесничий на ночлег пристроил. Ты калач тёртый, как действовать — знаешь. Дерзай.
На такие случаи у меня на работе в шкафчике всегда лежал джентльменский набор: походная одежда, рюкзак, смена белья, всё для водных процедур, перочинный нож, прочая бытовая мелочёвка.
Ввечеру добрался до Белых Берегов, там до вокзала узкоколейки. Вокзал — одно название: платформа да пара будок деревянных, одна из них — билетная касса. На платформу стягивались измученные жарой граждане. Поезд прибыл из Пальцо битком, зато обратно народу не так много — мест на деревянных сиденьях хватило всем.
Состав тронулся и сразу углубился в лес. Вагон наполнился посвежевшим предвечерним ветерком с ароматами хвои и трав, а заодно жирными оводами да слепнями, что свободно влетали и вылетали на ходу.
Я единственный сошёл на «Двенадцатом километре» — захолустном полустанке посреди болотистого смешанного леса. От комарья и прочей кусачей твари рябило в глазах. Дорога в посёлок грязная, разбитая, ухаб на ухабе. В ямки накиданы палки да ветки — хоть как-то подлатать. Местами колеи мягкие от болотной влаги. Сплошная низина на километры и километры — боязно представить, как тут по весне половодье бушует.
Я пересёк по настилу русло ручейка, миновал поселковое кладбище с кривыми-косыми надгробиями, вышел на улицу: с десяток приземистых домишек, между ними покосы да огороды. Посреди улицы бревенчатое здание с крыльцом. Окна-двери заколочены, в крыше прорехи. Был, видать, дом культуры с библиотекой, да стал ненужным. Рядом краснокирпичный постамент без памятника. Кое-где выглядывают из травы остатки фундаментов: те жители, что перебрались в другие места, свои дома разобрали да увезли.
Навстречу мне худая пожилая женщина в цветастом платье и платке — с любопытством глядит на чужака. И так голову повернёт, и эдак — словно бы вещь диковинную разглядывает. Улыбается доброжелательно. Я поздоровался, сообщил, кто я, откуда, зачем. Спросил, где живёт лесничий. Женщина улыбнулась: лесничий тот — муж её.
Звали её Матрёной Гавриловной. Повела меня к ним в дом. Вскоре явился и хозяин, Иван Иваныч, — высокий, статный, седой, с выбритым лицом. Заведовал лесом, приглядывал ещё за дорогами, полустанком, кладбищем, братскими могилами.
— Мать, — обратился он к жене, когда мы перезнакомились и всё что нужно каждый о себе сообщили, — ты гостю-то порассказала ужо, как дела-то обстоят?
— А, да не, покамест не успела, — ответила та.
— Наш-то малец возвернулся, — сказал Иван Иваныч.
— Вернулся домой? — удивился я.
— Ну. Двое суток не было, а сегодня нарисовался. Днём с огнём сыскать не могли, а тут на́ тебе — сам явился. Из лесу вышел как ни в чём не бывало. Раненько с утра — солнце еле-еле проклюнулось. Я в эти часы уж на ногах — вот первым его и увидал. Поспрошал, чего как, а он, бледный как смерть, и говорит: я, мол, дедуля, по ягоды пошёл да заблудился. Я его к матери и отвёл за ручку. Она от счастья сама не своя. Заглянул чуть попозжа справиться, всё ль хорошо, не съездить ли поездом в Пальцо за фе́ршелом, а она говорит: не, дела — порядок, мальчонка уморился, спит. Я к ним больше и не заходил, а они из дому не показывались. Девка вторым беременная, понял? А муж ейнай погиб пару месяцев тому на поле — сеялку испытывали, да что-то там стряслось нехорошее — его и убило насмерть.
— А девочка из Зайцева Двора вернулась? — спросил я.
— Того не знаю, — развёл руками старик.
— Вы участковому сообщили, что нашёлся малец?
— Аккурат перед вашим приездом встретил Степана, он с покоса на телеге сено вёз — я ему записку и вручил. По моему разумению, он должен бы уж добраться до Пальцо, передать участковому. Ежели не заглянул по дороге выпить с кем…
— Давайте-ка ужинать, пока щи горячие, — говорит хозяйка.
Хлебая щи, я прокручивал в голове услышанное. Итак, один из пропавших детей вернулся жив-здоров. Выходит, два подряд исчезновения в одной местности — не система, а простое, хоть и маловероятное, совпадение… скорее всего.
Едва я прикончил порцию, тут же попросил Иван Иваныча отвести меня к дому, где вернувшийся малец жил с матерью. Матрёна Гавриловна порывалась было угостить меня добавкой, но я вежливо отказался — объяснил, что на службе, рассиживаться некогда.
Лесничий привёл меня к нужной хате. Дверь открыла упитанная молодка на шестом с виду месяце беременности — звать Василисой. Я назвался, представился.
— Спит Петька, — сказала она, стоя на крыльце. Впускать меня в дом не торопилась. — Цельный день уж. Как явился — поесть ничего не поел, только молочка пару глоточков. Говорит: мама, мол, уморился, спать хочу. Я спрашиваю: Петенька, у тебя, может, болит что? К фершелу, может, поедем? А он: нет, мамочка, я просто дюже уморился, постели́ мне. И глазки трёт кулачками. Ну, я его и уложила. Пока засыпал, спросила, чего в лесу повидал. Говорит, мол, ничего — плутал-плутал, а потом выплутал-таки к дому. Вот и вся история.
— Можно на него взглянуть? — попросил я тоном, который не допускал отказа. Мне казалось странным, что ребёнок спит весь день. У него уже должен был разыграться волчий аппетит — растущий ведь организм.
Мать меня, конечно, пустила, но с подозрительной неохотцей — будто что-то скрывала.
Мальчишка действительно крепко спал, посапывал во сне. Больным не выглядел. Окошко закрывала сложенная в несколько раз холстина, прибитая к раме мелкими гвоздями. Василиса щёлкнула выключателем — под потолком зажглась лампочка.
— Для чего окно задрапировали? — поинтересовался я вполголоса.
— Да Петька попросил, — ответила хозяйка. — Говорит: мамочка, мне свет в глазки бьёт, занавесь. Я занавесила, а занавески-то от солнца считай что и не спасают. Он давай хныкать: мол, жарко, глазки режет, косточки ломит. Ну, я и пригвоздила холстину. Тогда поуспокоился, уснул.
Хотя беседовали мы у детской кроватки, мальчик никак не реагировал.
— Очень странно, — сказал я. — На вашем месте я бы всё-таки показал его врачу. Мало ли — змея укусила или ягоды какие не те съел, грибы.
Мы распрощались с хозяйкой и покинули дом.
— До Зайцева Двора семь километров? — уточнил я у Иваныча.
— Без малого.
— Прогуляюсь, пожалуй, пока время до заката есть.
— Дело хорошее, — одобрил старик. — Курточку токмо накинь, а то комарья у нас тута видимо-невидимо. И оводы тоже лютуют — мама не горюй. Край кровососов!
— Что за памятник стоял на этом постаменте? — поинтересовался я, когда проходили мимо заколоченного дома культуры.
— Дак Сталин стоял, — ответил лесничий. — Лет пятнадцать как сняли. Прибыли по разнарядке с району, сковырнули, а постамент оставили. Взамен скульптуры не дали. Хоть бы Ильича прислали иль бабу с веслом — всё покрасивше, чем тумба голая.
В Зайцев Двор вела накатанная дорога. Местами многовато песка, но шлось в целом бодро. К вечеру от болот потянуло прохладцей — жара спадала, лес остывал. А вот комарья да всяких кусачих мух и вправду до чёрта налетело — не обманул лесничий. Чертовски удивительно, как таким полчищам хватает в лесу пропитания! Чудна ты, мать природа, на разные выверты горазда!
Зайцев Двор оказался крупнее, кучнее и оживлённее Пальцо-30. На завалинках беседовали старички да старушки, у прудика резвились детишки, слышался отовсюду деловитый деревенский шум — молоток, топор, пила, блеянье коз, перекличка соседей.
С подсказками жителей отыскал я нужную хату. На лавке у крыльца усатый мужичок цедил папиросу. Рядом, сложив руки на коленках, женщина с измождённым лицом.