Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 20)
Когда она ушла, он взял записку, что она послала ему в ответ ранее. Она начиналась резким, даже легкомысленным: «Ты едешь немного поздно»[266]. Конечно, это уязвляло. Но важнее было увезти ее из Парижа. Стоит им только начать совместное путешествие, и все прояснится.
В следующий приход Полины разговаривали допоздна. Она была влюблена в Сальвадора до беспамятства и едва могла говорить о чем-то кроме него. В остальное время Федор бесцельно бродил по улицам.
В семь утра проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Сонно поднялся, открыл – на пороге стояла выглядевшая безутешной Полина. Она не спала всю ночь[268]. Прошли в комнату, и он забрался обратно в кровать, кутаясь в одеяло.
Она рассказала ему о причине своего горя, попросила совета. Друг Сальвадора написал Полине, что ее возлюбленный не сможет встретиться с ней, потому что болен тифом. Она тут же послала Сальвадору письмо и еще одно – на следующий день. Пригласила к себе его друга, но и тот не ответил. Устав ждать его ответа или визита, в шесть вечера решила прогуляться по улице Сорбонны. Там-то она и столкнулась с Сальвадором – совершенно здоровым, хоть и немного смущенным. Вернувшись к себе, закричала, что убьет его, и принялась жечь все письма и дневники, которые могли бы скомпрометировать ее репутацию. Даже сейчас она казалась способной на насилие, и Федор стал отговаривать ее от необдуманных поступков.
– Я его не хотела бы убить, – отступила она, – но мне бы хотелось его очень долго мучить[269].
– Полно, – сказал он, – не стоит, ничего не поймет, это гадость, которую нужно вывести порошком; губить себя из-за него глупо.
Полине нравилось говорить подобное ради производимого эффекта, но порой она высказывалась с такой жестокостью, так мрачно, что он задумывался, на что она была способна. Однажды, когда они вместе осматривали церковь Сент-Этьен-дю-Мон за Пантеоном, Полина сказала, что была там на исповеди – и исповедовалась в действительно дурном желании. Это открытие ошеломило Федора, для которого католицизм был своего рода Антихристом, земным искажением истинной Церкви, уводящим агнцев с пути истинного.
– В чем же? Убить Сальвадора?[270] – спросил он.
– Нет, не его.
– Тогда кого же? Меня?
– О нет, не тебя, – безразлично ответила она. – Скажу только, что это грандиозный и удивительный план.
Он попытался добиться от нее большего, и ее глаза загорелись ненавистью.
– Какая разница, кто именно тот мужчина, что заплатит за преступление, совершенное против меня? Вы все виновны. У всех вас на совести предательство и похоть[271]. Так если мести и суждено свершиться, пусть о ней узнает весь мир! Путь отмщение мое будет беспрецедентным!
– Ты действительно думаешь, что способна убить человека? – спросил он ее.
– Без колебаний.
– Кого же?
Она снова посмотрела на него с презрением.
– Ты разве не догадался? Царя.
Это был худший кошмар Федора. Могла ли Полина, олицетворявшая собой живую связь крестьянства и интеллигенции, поддаться нигилизму? Могла ли столь истинно русская душа, как у нее, желать разрушить государство Российское? Неужели она не понимала ничего из того, что он говорил ей?
– Обещай мне, что никогда более не станешь вынашивать подобные мысли, – сказал он ей.
Она вдруг показалась очень уставшей.
– Нет, я уже отказалась от этой идеи.
Они продолжили разговор, и он не отступал, задавал вопросы, пытался понять ее образ мыслей. Уверившись, что она действительно отбросила эту идею, спросил, как такое могло прийти ей в голову.
– Это удивительная мысль, – сказала она мечтательно. – Такой огромный шаг, но какой простой. Представь: один жест, одно движение, и ты среди знаменитостей, гениев, великих спасителей человечества.
– Славу зарабатывают тяжким трудом, – мрачно уверил он ее.
– Или беспрецедентной отвагой, – возразила она.
Казалась, никто из них более не желал оставаться в Париже. Полина настояла на том, чтобы снова написать Сальвадору и заплатить за медицинскую консультацию, которую он оказал ей при первой встрече, но предсказуемо не получила ответа, и решила отправиться за границу с Федором[272].
Федор предложил перед тем, как отправиться в Италию через Женеву, сделать короткую остановку в Баден-Бадене, чтобы немного покрутить рулетку. Вместе они отправились в посольство Его Святейшества, чтобы получить визы на поездку. Там их встретил «аббатик» с ледяным выражением на лице и попросил подождать. Пока они сидели, читая журналы, кто-то проскользнул прямо в кабинет монсеньора, и аббат не остановил его – а наоборот, раскланялся.
– Нам необходимо получить визы, – повторил Федор[273].
– Пожалуйста, подождите, – сказал аббат ледяным тоном.
Они стали ждать. Немного позднее появился некий австриец – его провели прямиком наверх. Полина с иронией посмотрела на Федора. Федор встал и направился к аббату.
– Так как монсеньор принимает, то может кончить и со мною.
Аббат отшатнулся. Он обмерил Федора взглядом с ног до головы и вскричал:
– Так неужели ж вы думаете, что монсеньор бросит для вас свой кофе?
Федор закричал громче:
– Так знайте ж, что мне наплевать на кофе вашего монсеньора! Если вы сию же минуту не кончите с моим паспортом, то я пойду к нему сам.
– Как! В то время, когда у него сидит кардинал! – закричал аббат, бросился к дверям и расставил крестом руки, показывая, что скорее умрет, чем пропустит.
– Я еретик и варвар! – заявил Федор. – Мне все эти кардиналы – всё равно.
Аббат поглядел на него с бесконечной злобой, потом вырвал их паспорта и унес наверх. Чрез минуту они были уже визированы.
Конечно, он закатил эту сцену ради Полины.
В Баден-Бадене они не сразу смогли найти отель с двумя смежными комнатами, но Федор был в приподнятом настроении. По пути все время говорил стихами, и когда их попросили подписать регистрационную книгу, расписался – «Офицер». Город оказался довольно абсурдным местом. Здесь был павильон, где оркестр играл смесь европейских и русских мелодий: сперва попурри из «Травиаты», затем вальс Штрауса, а после – инструментальную версию русской песни «Скажи ей». Там было одно дерево, где традиционно собирались русские, – местные так и называли его: «русское дерево». Напротив располагалась кофейня Вебера, а поодаль, конечно, казино, где Федор играл в рулетку, пытаясь следовать своей системе и ожидая возвращения удачи.
Они вместе сидели на кровати в ее комнате в тот вечер, разговаривая. Около десяти принесли чай; Полина попросила Федора сесть рядом и взяла его за руку. Федор сказал, что счастлив вот так сидеть с ней. Она извинилась за свое поведение в Париже и объяснила, что вела себя так не оттого, что не думала о нем. Он едва мог с собой совладать. Импульсивно вскочил на ноги, но тут же запнулся о лежавший на полу башмак и, пристыженный, снова сел.
– Ты куда ж хотел идти? – спросила она[275].
– Я хотел закрыть окно.
– Так закрой, если хочешь.
– Нет, не нужно. Ты не знаешь, что сейчас со мной было!
– Что такое?
Как мог он объяснить?
– Я сейчас хотел поцеловать твою ногу.
– Ах, зачем это? – ответила она, подбирая ноги.
– Так мне захотелось, и я решил, что поцелую.
Они продолжили разговор, но настроение испортилось. Полина спросила, когда зайдет горничная убрать чай, он ответил, что горничная оставит их одних до утра. Посмотрел на нее; она спрятала лицо в подушку.
– Хорошо, – сказала она. – Ну так поди к себе, я хочу спать.
– Сейчас, – ответил он и застыл на несколько мгновений, не отрывая от нее глаз, а затем подошел и поцеловал. Он предложил ей раздеться до того, как потухнет свеча, она ответила, что есть запасная. Наконец он устал играть в кошки-мышки и ушел в свою комнату, оставив дверь открытой на случай, если она передумает. Он лежал, слушая, как она устраивается в постели. Зашел к ней в последний раз – закрыть окно.
– Тебе следует раздеться, – сказал он.
– Непременно, – ответила она.
Он снова вышел и снова зашел – а она снова услала его. На этот раз он закрыл за собой дверь.
На следующий день Федор извинился за свое поведение и объяснил его тем, что был пьян[276]. Он сказал, что она, верно, находит его приставания неприятными. Полина понимающе улыбнулась и ответила, что не против.