Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 19)

Страхов присоединился к нему в Женеве, откуда они отправились во Флоренцию через Турин и Ливорно, дни и ночи проводя за разговорами. Во время одной из прогулок по городу впервые крупно поссорились, обсуждая, всегда ли два и два равняется четырем. Страхов был вдумчивым критиком и понимал литературу, но научная подготовка порой делала его до ужаса логичным. Обсуждая проблему радикалов, Страхов настаивал, что люди должны быть ответственны за последствия своих идей. Не важно было, осознавали ли они эти возможные последствия или нет, – если настаивать на том, чтобы добавить к двум два, получишь четыре. Но для Достоевского чрезвычайно важны были намерения. Эти радикалы не хотели дурных последствий, они хотели принести добро, даже если в действиях их были ошибки или скрытые мотивы не позволяли им прийти к логичным выводам. Как христианин Федор был убежден, что даже величайшему грешнику знакомо добро и доступно искупление. Страхов же утверждал: христианская вера убедила его в том, что все люди на земле в каком-то смысле испорчены до мозга костей. Федор заявил, что подобный образ мыслей до глубины души ему ненавистен и он готов до смертного одра отрицать его и с ним бороться. После этого говорить было особо не о чем; они пожали друг другу руки и разошлись до конца своего путешествия.

По возвращении в Санкт-Петербург Федор стал часто встречаться со студенткой Полиной. Оказалось, что она была дочерью выкупившего себя крестьянина, ставшего купцом, что делало ее живым связующим звеном между интеллигенцией и землей. Наверное, казалось удивительным зигзагом судьбы, что идеалы Федора воплотились в красивой и порывистой двадцатидвухлетней женщине. У них начался роман, и вскоре Полина начала работу над новой повестью, «До свадьбы». Она попросила Федора развестись с Марией, но об этом не могло быть и речи. Он мог быть мучительно несчастлив в их отношениях, но не собирался отказываться от обязательств перед ней и пасынком. Пусть погода во Владимире была лучше, но суть заключалась в том, что Мария умирала от чахотки. Ей, возможно, не суждено было дожить и до следующего года. Федор влюбился в Полину, но не мог бросить жену в таких обстоятельствах.

Достоевский опубликовал воспоминания о своем путешествии по Европе под названием «Зимние заметки о летних впечатлениях», и любовники начали планировать совместный отъезд. Полина всегда хотела повидать Париж. Они могли отправиться в Баден-Баден и попытать счастья у рулетки. И Италия, конечно, – насколько лучше было бы ходить по старой пьяцце под руку с возлюбленной, чем ругаться с другом. Когда очередной доход от продажи «Времени» доходил бы до него, Федор пересылал бы деньги врачу Марии и учителю Паши. Поздней весной Полина первой отправилась в Париж, а Федор начал разбираться с делами, державшими его в Петербурге. Но едва только он начал готовиться к отъезду, 24 мая 1863 года пришли ужасные вести – «Время» запретила цензура.

Глава 6

Полина

1863

Федор смог отправиться в Париж только в августе, на два месяца позже планируемого. Железнодорожный вокзал Санкт-Петербурга превратился в форменный бедлам: кроме привычных таможенных офицеров, полиции, гостиничных зазывал и извозчиков, кругом были солдаты, и даже некоторые путешественники были «на всякий случай» вооружены. Он устроился в купе, и поезд проследовал через Польшу к границе с Германией. Все казалось спокойным, хотя на каждой станции встречались солдаты – в деревнях и лесах прятались бунтовщики.

Недавнему националистическому восстанию в Польше была посвящена статья Страхова «Роковой вопрос». Она должна была патриотично выступить в защиту интересов России, но к своей теме подбиралась настолько кружным путем, что журнал закрыли[259].

Михаил оказался на грани краха. Братья влезли в долги, чтобы опубликовать рекламу и нарастить базу подписчиков, а теперь не могли издавать журнал, который позволил бы им вернуть деньги. Федор уже написал Тургеневу с вежливой мольбой не издавать новый рассказ, пока они не разрешат ситуацию с властями, а сам тем временем стал собирать деньги на то, чтобы присоединиться к Полине в Париже. В конечном итоге ему удалось получить заем на полторы тысячи рублей в Обществе для пособия нуждающимся литераторам и ученым, возможно, не без помощи того обстоятельства, что он был членом его исполнительного комитета. Согласно джентльменскому соглашению с Обществом, Федор обязывался передать ему свои авторские права, если не сможет выплатить заем к следующему февралю, – но, конечно, на исполнении подобных обязательств никто не настаивал.

Еще 12 дней ушло на путешествие от Санкт-Петербурга до Висбадена, поскольку остальная Европа приняла георгианский календарь[260]. Остановившись на ночь в Висбадене, Достоевский отправился развеяться в казино. На удивление, он выиграл неплохую сумму, но сохранил самообладание и к концу ночи обзавелся 10 400 франками. Он вернулся с ними в отель, спрятал в чемодане и решил уехать следующим же утром. Но после дальнейших размышлений ему показалось странным останавливаться, когда дела шли так хорошо. Если бы он мог выиграть 100 000 рублей, то навсегда избавился бы от финансовых проблем. Он был уверен, что разработал беспроигрышную систему, и успех, казалось, был тому подтверждением. (Секрет-то я действительно знаю; он ужасно глуп и прост и состоит в том, чтоб удерживаться поминутно, несмотря ни на какие фазисы игры, и не горячиться.[261]) Основная проблема, как он ее понимал, заключалась в том, что игроки теряли контроль и бросали систему. Снова и снова наблюдать, как маленький белый шарик бегает по колесу, начинает терять скорость и сходить с курса, – даже такой сухарь, как Страхов, рано или поздно сломается.

Четыре дня спустя Федор все еще был в Висбадене. Половину денег он проиграл, но оставались еще 5000 франков. Он отправил деньги домой – немного брату, немного Марии, оплатить больничные счета. После этого действительно нельзя было медлить – Полина ждала его, а он опоздал на несколько месяцев. Достоевский собрал вещи и сел на следующий поезд до Парижа. Какое удивительное чувство – ехать к возлюбленной с полным чемоданом денег. К тому же, казалось ему, врачи в Европе и правда были лучше.

Он прибыл в Париж теплым дождливым днем 26 августа. Понравился мне на этот раз Париж наружностью, то есть архитектурой. Лувр – вещь важная, и вся эта набережная, вплоть до Нотр-Дам, – вещь удивительная[262]. Ему нравилась одна кофейня с русскими газетами, но сперва нужно было навестить Полину.

Она наказала ему писать перед визитом – удивительно формальная просьба, учитывая их связь, – и он набросал беглую записку. Но ждать ответа не хватило терпения, и Федор отправился следом за посыльным.

Когда Достоевский прибыл к Полине, его проводили в гостиную, и он ждал, пока она спустится, так долго, что предвкушение сменилось напряжением. Когда же Полина наконец появилась, она казалась бледной и встревоженной[263].

– Здравствуй, – сказала она дрожащим голосом[264].

Федор рассчитывал совсем на другой прием.

– Что с тобой? – напряженно спросил он.

– Я думала, что ты не приедешь, потому что написала тебе письмо.

– Какое письмо? – спросил он.

– Чтоб ты не приезжал…

– Отчего?

– Оттого, что поздно.

Федор опустил голову. Слишком поздно. У одних всё всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже…[265]

– Я должен все знать, – сказал он после длинного напряженного молчания. Она предложила отправиться к нему, чтобы поговорить наедине. Взяла свою шляпу и пальто, и они забрались в экипаж, ждавший Федора снаружи. Всю дорогу молчали и не смотрели друг на друга.

– Vite, vite! – кричал Достоевский кучеру, который недоуменно оборачивался.

Федор, крепко сжимая, держал Полину за руку; по всему его телу пробегали судороги от внезапного, неожиданного горя.

– Успокойся, ведь я с тобой, – сказала она.

На входе в отель Федор предложил ей руку. Швейцар начал было ухмыляться при виде Полины, но затем обратил внимание на выражение их лиц и передумал.

В комнате Федор с рыданиями упал к ее ногам, обнимая колени.

– Я потерял тебя. Я это знал!

Она смогла уговорить его перебраться на кушетку, где объяснила, что, ожидая его прибытия, встретилась с испанским студентом-медиком по имени Сальвадор, в которого и влюбилась. Федор действительно хотел знать все: когда они встретились, была ли у них уже близость, была ли она счастлива. Он знал, что сбор сведений – первый шаг к тому, чтобы сместить расклад сил в любовном треугольнике. Ситуация была не настолько плоха – этот Сальвадор не казался серьезным человеком, хоть и не мог быть такой же тряпкой, как Николай Вергунов. Более того: Сальвадор не отвечал на ее чувства, так что в каком-то смысле она была в той же лодке, что и Федор.

В голову пришла мысль – как всегда в моменты крайнего отчаяния, – что такой опыт мог замечательно послужить литературе. С тех пор как его выслали в Сибирь, литература стала его последним прибежищем, кожей, защищавшей трепетное сердце от жестокостей мира. Он настоял, чтобы Полина писала ему письма, тем более когда была особенно счастлива или несчастна, а затем предложил вместе поехать в Италию – не любовниками, но братом и сестрой. Перед уходом она обещала навестить его на следующий день. Полина представила ему конец рассказа, но Федор видел, что пара рассудительных исправлений сможет превратить его в начало другого.