Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 21)

Сперва казалось, что удача последовала за Федором из Висбадена. По прибытии он направился прямиком к рулетке и за четверть часа выиграл 600 франков. Это раздразнило[278]. Он уверился, что система может решить все его – и Михаила – денежные трудности. Но ситуация тут же изменилась: прорвался и спустил половину выигрыша. Пытаясь отыграться, он повышал и повышал ставки, пока не лишился 3000 франков[279]. В его карманах оставалось всего 250 франков. Как будто это было недостаточно унизительно, теперь ему необходимо было написать невестке и попросить ее вернуть часть денег, которые он переслал Марии. Он написал и Михаилу, умоляя одолжить 100 рублей, чтобы удержаться на плаву.

Михаил настаивал, чтобы Федор навестил Тургенева, пока тот был в городе, и сговорился о рукописи «Призраков», которые привлекли бы новых подписчиков. Федор послушно отправился наносить визит. Конечно, он не представил Тургеневу Полину – хотя, даже встреться они, Тургенев вряд ли мог его осудить, поскольку сам был частью menage à trois с французской оперной певицей Полиной Виардо и ее мужем. От этого союза родилось четверо детей – кто из двоих мужчин был их отцом, с достоверностью утверждать было нельзя. Тургенев все еще горевал о реакции на «Отцов и детей», но передал Достоевскому «Призраков». Федор провел остаток своего времени в Баден-Бадене, играя и преследуя Полину, что оставило ему не много времени на чтение. Когда он снова встретился с Тургеневым, то вернул рукопись непрочитанной. Оскорбленный Тургенев заявил, что написал рассказ специально для журнала Достоевских, и предложил выслать рукопись к нему в Рим. Федор отказался.

Он не хотел покидать Баден-Баден, не отыгравшись. Делал четкие и уверенные ставки и за полчаса игры превратил 80 франков в 700. Такая удача, совершенно удивительная, захватила его: он поставил на кон все и лишился как выигрыша, так и всех денег, с которыми пришел. После оплаты счетов на дорогу у них с Полиной осталось только 120 франков. Блаженны те, которые не играют и на рулетку смотрят с омерзением и как на величайшую глупость[280].

В Женеве Федор заложил свои часы удивительно честному ростовщику, который хоть и дал за них гроши, но отказался от процентов. Полина тоже заложила кольцо. В Турине они заселились в отель, не зная, как будут оплачивать счет. На руках у них практически не было денег, и они решили обедать в ресторане отеля, записывая стоимость на счет их комнаты. Однако Полина везде привлекала нежелательное внимание, и Федор начал опасаться, что управляющий принесет им счет за отель, когда у них не будет ни копейки. Разразится скандал, вызовут полицию – здесь так было принято.

Полина была в отвратительном настроении после происшествия в Баден-Бадене, но теперь она к нему будто смягчилась. Женщина способна замучить человека жестокостями и насмешками и ни разу угрызения совести не почувствует, потому что про себя каждый раз будет думать, смотря на тебя: «Вот теперь я его измучаю до смерти, да зато потом ему любовью моею наверстаю…»[281] Они сидели и разговаривали по душам, и ее радость вызывала в нем все больше нежности. Она заглянула ему в глаза.

– Вот это знакомый взгляд, – сказал Федор. – Давно я его не видал[282].

Она склонила голову ему на грудь и заплакала.

Три дня провели в Турине в ожидании письма от Михаила, невестки Федора или кого-нибудь еще, кто готов был помочь им. Весточка от Михаила пришла наконец – с деньгами, но также и с гневной отповедью за то, что Федор был так груб с писателем, который предлагал спасти их журнал. «Ты хоть понимаешь, что Тургенев значит для нас сейчас?»[283] – писал Михаил.

Они прибыли в Рим поздно вечером 28 сентября. Полина все так же играла с ним, и Федор уже начинал терять терпение. Но если ей противна моя любовь, зачем прямо не запретить мне говорить о ней? Мне не запрещают; даже сама она вызывала иной раз меня на разговор. Ей было приятно, выслушав и раздражив меня до боли, вдруг меня огорошить какою-нибудь выходкою величайшего презрения и невнимания[284].

– Ты знаешь, – сказал он, – что мужчину нельзя так долго мучить, он, наконец, бросит добиваться[285].

Она только улыбнулась. С Федора было достаточно. Он сказал ей, что прекрасно понимает происходящее – она все еще надеется на будущее с Сальвадором. При этих словах выдержка ей изменила. Он попал в ее слабое место.

– Ты не возражаешь.

Упрямо помолчав, она ответила:

– Я нисколько не надеюсь, мне нечего надеяться.

– Это ничего не значит, рассудком ты можешь отвергать все ожидания, это не мешает.

На это ей ответить было нечего, и Федор оставил ее одну и ушел на время в собственную спальню. Бывали минуты (а именно каждый раз при конце наших разговоров), что я отдал бы полжизни, чтоб задушить ее! Клянусь, если б возможно было медленно погрузить в ее грудь острый нож, то я, мне кажется, схватился бы за него с наслаждением. А между тем, клянусь всем, что есть святого, если бы на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно сказала мне: «бросьтесь вниз», то я бы тотчас же бросился, и даже с наслаждением[286]. Когда он вернулся к ней в комнату, то нашел ее лежащей в кровати, без одежды. Он пытался держать лицо, но это, казалось, только вывело ее из себя.

– Нехороший ты какой[287], – сказала она ему.

– Чем? Что я сделал? – спросил он.

– Так, в Париже и Турине, ты был лучше. Отчего ты такой веселый?

– Это веселость досадная, – серьезно сказал он. Время для игр кончилось. – Нехорошо мне. Я осматриваю всё как будто по обязанности, как будто учу урок; я думал, по крайней мере, тебя развлечь.

Она обняла его тогда и сказала, что он многое сделал для нее. Но не предложила остаться с ней, хоть они и были вместе на ее постели в час утра. Как та древняя императрица, которая стала раздеваться при своем невольнике, считая его не за человека[288]. Настала пора уходить.

– Мне унизительно оставлять тебя так, – сказал он, – ибо россияне никогда не отступали.

На следующий день они отправились осматривать Ватикан, великого врага православия, как Федор понимал его. По спине у него пробежали мурашки. Днем после посетили Колизей и развалины Форума. Федор так и не написал Тургеневу о рукописи. В головокружительной гонке неудовлетворенной страсти и азартных игр невозможно было ни читать, ни писать, хотя у него и возникали задумки о молодом русском, путешествующем по Европе. Главная же штука в том, что все его жизненные соки, силы, буйство, смелость пошли на рулетку[289]. Замысел на тридцать страниц, может, больше.

Остаток пути они проделали на корабле и там столкнулись с Александром Герценом и его семьей. Встреча была дружеской. Федор представил Полину дальней родственницей. Последние следы близости между ними стали пропадать. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно. Нет, на родине лучше[290].

Они много спорили, но расстались на хорошей ноте. Это был конец. Федор возвращался домой, в Россию, в длинный тоскливый октябрь. Он попрощался с Полиной в Берлине и отправился во Владимир на встречу с Марией. Где-то по пути попытался поднять настроение игрой в рулетку и проиграл последнее. Полине пришлось заложить часы и послать ему денег, чтобы он мог вернуться к умирающей жене.

Глава 7

Конец эпохи

1864–1866

Застряв в Москве, Федор без отдыха работал над новой повестью, чтобы возродить журнал. «Записки из подполья» были раздраженным криком души, ответом на роман «Что делать?», который Чернышевский опубликовал из тюрьмы и который, несмотря на невероятную высокопарность, произвел огромное впечатление на молодых радикалов. Было почти невозможно поверить, что цензоры разрешили публикацию, – сам собой возникал вопрос, а смогли ли они вообще продраться сквозь текст. Роман целиком строился на идее, что, если бы люди до конца понимали свой личный интерес, все вели бы себя соответствующе, и мир вскоре пришел бы в порядок. Федор высмеивал эту идею. Да и берете ли вы на себя совершенно точно определить, в чем именно человеческая выгода состоит?[291] С чего это непременно вообразили все эти мудрецы, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья?[292] Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, – так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает[293].

Чернышевский ничего не понимал в извращенности человеческой души. Но Федор знал, на что способен пойти человек, чтобы только доказать свою способность принимать решения. Чернышевский верил, что рациональный эгоизм спасет людей, тогда как истинно было прямо противоположное: преследование рационального эгоизма не позволяло обществу достичь спасения. Целью жизни было сбежать от эго и полюбить других как самого себя, пусть даже Христос оставался единственным, кому это удалось. В «Записках из подполья» Федор описал чистое эго, жителя подвала, человека из подполья, чтобы показать рациональным эгоистам, к какой цели они действительно стремились.