Aleks Kraas – Объект 049-Чумной доктор История объекта (страница 4)

— Никаких. Труп старого Жака брошен в общую могилу без надлежащего обряда, но это спишут на спешку во время мора. Труднее будет объяснить, почему после твоего дежурства тела умерших имеют следы порезов. И почему из больницы пропадают хирургические инструменты.

Гийом опустил голову. Он не чувствовал вины — только глухую, тягучую досаду. Только теперь, когда до него начал доходить смысл неизбежного, он понял, сколь многого не успел. Трактат насчитывал всего одиннадцать страниц. У него было всего два образца субстанции — та, что он извлёк из Клэр, уже окончательно разложилась, а новый, из Жака, хранился в баночке с уксусом и терял активность с каждым часом. Он не успел изучить связь между паразитом и его запредельным источником. Не успел разработать метод лечения — не убийства носителя, а именно лечения. Не успел понять, почему его собственное тело, переболев, стало неуязвимым для Скверны, и можно ли передать эту неуязвимость другим.

— Мне нужно ещё время, — произнёс он наконец. — Всего несколько месяцев.

— Времени нет, — Корбен отложил инструмент и выпрямился. — Завтра, максимум послезавтра, за тобой придут. Скорее всего, на утренней мессе, чтобы не поднимать шума. Тебя возьмут под стражу и отвезут в Страсбург, к епископальному суду. А там — допрос, пытки и костёр.

— Вы советуете бежать?

— Я советую тебе остаться в живых. Как — решай сам.

Гийом долго сидел молча. Пламя плошки колебалось, отбрасывая на стены крипты причудливые тени — они плясали, как грешники в аду. Где-то наверху, в часовне, послышались шаги: монахи собирались на полунощницу. Их пение доносилось приглушённое, точно через толщу воды.

— Если я убегу, — сказал Гийом, — меня объявят еретиком и колдуном. Всё, что я делал, истолкуют как дьявольские козни. Истина, которую я добыл, погибнет вместе со мной, даже если я спасу шкуру.

— Истина не погибнет, — возразил Корбен. — Ты запишешь её. Все свои наблюдения, все выводы, все догадки — всё, что здесь, — он постучал пальцем по пачке пергаментов на столе, — унесёшь с собой. А если не сумеешь унести — спрячешь. Когда-нибудь люди дорастут до этого знания. Не сейчас, не через сто лет — но дорастут. Твоё дело сейчас — выжить, чтобы продолжить работу. Где угодно. В лесах, в горах, в чужой стране. Но продолжить.

— А вы?

Корбен усмехнулся — невесело, одними краями губ.

— Я стар, Гийом. Мне не убежать далеко. Если меня схватят, я скажу, что ты морочил мне голову дьявольскими речами и что я проклинаю день, когда пустил тебя в свою крипту. Может, это смягчит приговор. А может, и нет. В любом случае, мой путь почти пройден, твой — только начинается.

Гийом встал и подошёл к наставнику. Опустился на одно колено — не как слуга, а как ученик перед учителем, отдающий последнюю дань уважения.

— Я отплачу вам, — сказал он. — Не знаю как, но отплачу. Ваше имя не будет забыто.

— Забудь моё имя, — резко сказал Корбен. — Забудь вообще все имена. Спрячь свою человеческую суть так глубоко, чтобы никто не мог до неё докопаться. Ты больше не послушник Гийом из Эльзаса. Ты — никто. Ты — тень. Ты — инструмент. И если инструмент хочет работать, он не должен привлекать к себе внимания.

Он поднялся, прошёл в дальний угол крипты, где стоял грубо сколоченный сундук, и, покопавшись, извлёк оттуда свёрток из промасленной ткани.

— Вот, — он бросил свёрток на стол перед Гийомом. — Я готовил это для себя, на случай, если придётся скрываться от инквизиции. Но тебе оно нужнее.

Гийом развернул ткань. Внутри лежала маска.

Она была сделана из толстой, грубо выделанной кожи, вываренной в воске для водонепроницаемости, и напоминала птичий клюв — длинный, загнутый книзу, с прорезями у основания для дыхания. Внутри клюва обнаружился маленький отсек, заполненный сухими лепестками и травами — лаванда, розмарин, гвоздика, шалфей, — источавшими сильный, пряный аромат.

— Чумная маска, — пояснил Корбен. — Такие носят врачи в Милане и Венеции. Говорят, травы очищают воздух от заразы. Может, и так, но главное в другом: в такой маске тебя никто не узнает. Ты будешь не человеком, а символом. Все будут видеть только маску — не лицо под ней.

Гийом взял маску в руки. Кожа была холодной и чуть влажной от воска. Клюв топорщился вперёд, придавая маске хищное, почти инфернальное выражение. В прорезях для глаз темнела пустота.

— Примерь, — велел Корбен.

Гийом поднёс маску к лицу. Она пахла травами и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом, похожим на запах старой кожи, долго лежавшей без дела. Он прижал её к щекам, затянул ремешки на затылке, и мир сузился до двух тёмных прорезей.

— Ну вот, — голос Корбена звучал глухо, словно между ними встала стена. — Теперь ты не Гийом. Теперь ты — Чумной доктор.

Что-то произошло в этот миг. Гийом не сразу осознал, но потом ощутил: маска не просто закрывала лицо. Она меняла его. Кожа на скулах и лбу начала теплеть, покалывать, словно в неё впивались сотни мелких иголок. Воск размягчался, подстраиваясь под форму черепа, кожа съёживалась, прилегая к порам так плотно, будто становилась второй кожей. Вернее — первой. Заменяя ту, что была дана от рождения.

Он попытался снять маску и не смог. Ремешки, завязанные на затылке, не поддавались — они срослись с волосами, сплавились в единый узел.

— Мэтр… — прохрипел он, и голос его изменился: сквозь травы и воск он звучал ниже, глубже, иначе. — Что это? Что вы мне дали?

Корбен подошёл ближе и всмотрелся в прорези маски. Его лицо побелело.

— Я не знал, — произнёс он шёпотом. — Клянусь, не знал. Это просто кожа… просто воск… Обычная маска, я купил её у бродячего лекаря. Что она с тобой делает?

— Она врастает, — ответил Гийом, и в его голосе, против собственной воли, прорезались нотки паники. — Она становится мной.

Он схватился за края маски, потянул изо всех сил. Кожа на лице натянулась, но не поддалась. Боль была острой, словно он пытался содрать с себя собственное лицо. И в этой боли было что-то странное — почти приятное. Словно тело говорило: «Оставь. Так правильно. Так задумано».

— Скверна, — выдохнул он, опуская руки. — Это Скверна. Она не боится меня… она приспосабливается. Меняет меня под себя.

Но почти сразу он понял, что ошибся. Маска не имела отношения к Скверне. Она была чем-то иным — нейтральным инструментом, который просто активировал то, что уже спало в его крови с тех пор, как он переболел чумой. Его тело и до этого менялось — ладони светились багряным, сны были чужими, мысли иногда текли не по-человечески. Маска лишь ускорила процесс.

Он опустился на табурет и долго сидел, прислушиваясь к ощущениям. Маска перестала жечь. Теперь она казалась частью лица — такой же неотъемлемой, как нос или губы. Он чувствовал её изнутри: каждую неровность воска, каждую нитку грубой прошивки, каждую сухую травинку в клюве. Она дышала вместе с ним.

— Так даже лучше, — сказал он наконец. — Вы правы, мэтр: теперь меня никто не узнает. И я никогда не сниму эту маску. Она станет моим лицом. Единственным лицом.

Корбен, всё ещё бледный, молча кивнул.

Оставшиеся часы до рассвета они потратили на сборы. Гийом упаковал трактат в промасленную ткань, сложил инструменты в холщовый мешочек, взял пузырёк с образцом субстанции — всё, что осталось от Жака-бочара. Корбен дал ему немного серебра, краюху хлеба, флягу с разбавленным вином и карту, нарисованную от руки на куске телячьей кожи, — путь через леса к Рейну, к переправе у Базеля.

— Там сядешь на баржу до Кёльна, — наставлял хирург. — В Кёльне найдёшь квартал лекарей, у реки. Спросишь цирюльника по имени Генрих-шваб, он мой старый знакомый. Скажешь, что от Корбена, он приютит на первое время. А потом — решай сам.

— Я не поеду в Кёльн, — ответил Гийом. — Там нет чумы.

Корбен осёкся.

— То есть как?

— Там нет Скверны, — объяснил Гийом. — Я найду места, где она свирепствует, и пойду туда. Не отсиживаться, не прятаться — работать. Чем больше я изучу её в разных проявлениях, тем ближе подберусь к разгадке.

— Ты сошёл с ума. С этой маской на лице тебя не пустят ни в один город.

— Значит, я пойду туда, куда другие боятся заходить.

Корбен хотел возразить, но передумал. Он уже понял: спорить с Гийомом — всё равно что спорить с чумой. Лучше просто принять его выбор и надеяться на лучшее.

На рассвете, перед тем как колокола зазвонили к утрене, Гийом выбрался из крипты через старый дренажный ход, ведущий за стену аббатства. Он прополз по узкому каменному жёлобу, обдирая локти и колени, вывалился в заросли крапивы на внешней стороне холма и, не оглядываясь, зашагал на восток, в сторону леса.

Солнце только начинало подниматься над Вогезами. В его свете чумная маска отбрасывала длинную уродливую тень — птичью, хищную. Крестьяне, работавшие на дальних полях, завидев одинокую фигуру в чёрном, спешили убраться подальше, крестились и плевали через плечо.

Гийом не обращал на них внимания. Он думал о Скверне. О том, что видел в последнем видении, когда вскрывал Жака. О чёрном солнце над бездной. О смехе, похожем на приветствие. О том, что где-то там, за пределами человеческого восприятия, существует источник всей этой заразы, и этот источник знает его имя.

И ещё он думал о том, что маска на его лице, которая теперь уже никогда не будет снята, — это не просто защита от людских глаз. Это символ. Знак. Печать. Что-то, что связывает его с тем самым чёрным солнцем сильнее, чем ему хотелось бы.