Aleks Kraas – Объект 049-Чумной доктор История объекта (страница 3)

Он влил несколько капель в рот умирающего. Подождал. Дыхание стало ровнее.

Затем он откинул дерюгу и замер.

Скверна реагировала на него. В прошлый раз, с Клэр, он был слишком потрясён, чтобы заметить, но теперь, наученный опытом, он увидел: багряные нити дрогнули и потянулись в его сторону, едва он склонился над телом. Они ощупывали воздух, словно щупальца слепого существа. Изучали его. Узнавали.

— Ты чуешь меня, — прошептал Гийом, чувствуя, как холод бежит по спине. — Ты знаешь, что я здесь.

Он коснулся скальпелем кожи бочара — чуть ниже рёбер, где, по его наблюдениям, гнездился центральный узел колонии. Плоть подалась легко, словно гнилая ткань. Крови почти не было. Зато был свет.

Из разреза ударило багряное сияние — слабое, едва видимое обычным глазом, но Гийому оно показалось ослепительным. Оно пульсировало в такт сердцебиению бочара, и каждый удар сердца гнал по нитям волны дрожи. Скверна осознала вторжение. И начала контратаку.

Первое, что почувствовал Гийом — резкая боль в висках. Словно кто-то вогнал ему в голову раскалённую спицу. Затем — видение. Не сон, не галлюцинацию, а именно видение, яркое и неумолимое, как явь. Он увидел себя со стороны — стоящим на коленях в крипте, с руками по локоть в крови. Увидел Корбена, который тянул к нему скрюченные пальцы и кричал без звука. Увидел огонь, пожравший аббатство, и толпу с факелами, и костёр на площади, и себя — привязанного к столбу.

— Убирайся, — произнёс голос у него в голове. Голос не человеческий. Даже не звериный. Так могла бы говорить сама гниль, если бы обрела дар речи. — Убирайся, или я выжгу тебе разум.

Гийом стиснул зубы. Боль была чудовищной, но в сердце его горел огонь сильнее боли. Он пришёл сюда не затем, чтобы отступать.

— Ты боишься меня, — сказал он вслух, и не узнал своего голоса: он стал ниже, глубже, словно в гортани поселился кто-то другой. — Ты убила сотни людей, но боишься одного мальчишки. Почему?

Видение дрогнуло. Огонь, толпа, костёр — всё пошло рябью, как отражение в потревоженной воде. И тогда Гийом увидел правду.

Скверна не была самостоятельным существом. Она была частью чего-то большего. Огромного, раскинувшегося за пределами мира, как чёрное солнце, висящее над бездной. Она питалась, росла, размножалась, но вся её сила бралась из этого источника — далёкого, невообразимо чуждого, но при этом странно знакомого. И источник этот… знал Гийома.

— Ты видишь меня, — прошептал Гийом, и слова эти были обращены не к паразиту в теле бочара, а к тому, что стояло за ним. К тому, кто смотрел из бездны.

В ответ он услышал смех. Беззвучный, но пробирающий до костей. Не насмешку — приветствие.

Видение оборвалось. Боль ушла так же внезапно, как появилась. Гийом обнаружил, что стоит на коленях в луже крови, его рука всё ещё сжимает скальпель, а на лезвии, извиваясь, корчится багряный жгут — тот самый, который он вырезал из лёгкого бочара. Операция, которую он не помнил, была завершена. Разрез проходил по всей грудной клетке, рёбра были раздвинуты, лёгкие обнажены. Но он не помнил, как делал всё это. Его руки двигались сами.

Жак-Кривой был мёртв. Но мёртв он был иначе, чем Клэр. Лицо его не застыло в гримасе страдания — напротив, оно казалось умиротворённым, почти счастливым. А в груди его зияла пустота, из которой Гийом извлёк паразита целиком, не оставив ни единой нити.

Он посмотрел на извивающийся жгут в своей руке. Тот медленно угасал, теряя багряный цвет, становясь просто куском дохлой органики. Но прежде чем погаснуть окончательно, он издал тот самый неслышный гул, который Гийом уже слышал раньше. Гул, похожий на далёкое пение.

— Я вырезал тебя, — сказал юноша, роняя жгут на пол. — Я могу вас вырезать.

До рассвета оставалось два часа, когда Гийом добрался до крипты. Мэтр Корбен не спал — ждал. Увидев юношу, перепачканного кровью, с безумным, лихорадочным блеском в глазах, он отступил на шаг, и рука его непроизвольно потянулась к кресту, висевшему на груди.

— Что ты сделал? — спросил он. — Что ты сделал на этот раз?

— Я говорил с ними, — ответил Гийом. — С тем, что стоит за чумой. Оно знает меня. Оно признало меня. И оно боится.

Он медленно опустился на пол, привалившись спиной к холодному камню. Его трясло — не от холода, не от страха, а от колоссального, почти непереносимого возбуждения.

— Я думал, что я просто могу видеть их, — продолжал он, глядя в потолок невидящими глазами. — Но это не так. Я могу с ними говорить. Я могу их касаться. И они не могут коснуться меня в ответ — во всяком случае, не так, как касаются обычных людей. Я неуязвим для них, мэтр. Я — исключение.

Корбен медленно опустился на табурет. Его руки тряслись сильнее, чем у Гийома.

— Ты понимаешь, что это значит? — проговорил он. — Если ты прав… если всё, что ты говоришь, правда… то ты — не человек. Ты не просто переболел чумой. Ты стал чем-то иным. Чем-то, чего Скверна не может коснуться. Но тогда… — он осёкся.

— Что — тогда?

— Тогда почему ты уверен, что ты всё ещё на стороне людей?

Вопрос повис в воздухе. Гийом не ответил. Потому что ответа у него не было. В ту ночь, в крипте, под старой часовней, он впервые задумался о том, что его дар — не благословение. И не проклятие. Это что-то третье. Что-то, чему ещё не придумали названия.

Он поднял руки и посмотрел на свои ладони. Кровь уже запеклась, образуя тёмную корку. Но сквозь неё, если всмотреться, проступал слабый, едва заметный багряный отблеск. Его собственная кровь начинала светиться тем же светом, что и Скверна.

— Я на стороне исцеления, — сказал он наконец. — Чего бы это ни стоило.

С этими словами он поднялся, подошёл к столу и взял чистый лист пергамента. Обмакнув перо в чернила (обычные, железно-галловые), он начал писать. Не молитву, не покаяние, не дневник. Он писал трактат.

«De Peste et Pestilentia Substantia» — «О Чуме и Чумной Субстанции». Первая страница будущего Кодекса, который спустя века попадёт в архивы Фонда под грифом «Уровень 4/049». Того самого Кодекса, который исследователи будут расшифровывать годами, споря о значении каждого символа.

Закончив первую страницу, Гийом перечитал написанное. Почерк был неровным, но буквы ложились чётко, как удары молота по наковальне:

«Поветрие не есть хворь в обыкновенном понимании сего слова. Оно есть сущность, пришедшая извне пределов, положенных человеку. Оно вселяется в тело и претворяет оное в сосуд для своего произрастания. Оно обладает подобием разума, хотя и чуждого нашему. Оно питается страданием, страхом и смертью. И оно боится. Боится того, кто способен видеть его истинный облик. Боится того, кто способен прикоснуться к нему голой рукой и не погибнуть. Боится меня».

Он задумался, прежде чем поставить последнюю точку. Затем приписал внизу:

«Отныне я — хирург Поветрия. И клянусь: я найду корень этой заразы в самом её источнике, и я выжгу его дотла».

Корбен, читавший через его плечо, перекрестился — на этот раз правильно, слева направо.

— Ты либо святой, либо антихрист, — произнёс он. — И я не знаю, что из этого страшнее.

— Я ни то, ни другое, — ответил Гийом, посыпая пергамент песком, чтобы просушить чернила. — Я просто врач.

Снаружи, над крышами аббатства, начинал брезжить рассвет. Серый, туманный, не обещающий ничего хорошего. Но для Гийома этот свет был первым днём его новой жизни. Жизни, в которой он больше не принадлежал ни Богу, ни людям. Жизни, посвящённой единственной цели — войне с невидимым врагом.

Он ещё не знал тогда, что война эта растянется на столетия. Что ему предстоит увидеть города и эпохи, которых ещё не существует. Что его имя исчезнет из всех человеческих хроник, а сам он станет лишь номером в бесконечном каталоге паранормального. Что его будут называть «SCP-049» и «Чумной доктор», что его запрут в камере, что его будут бояться и изучать. Он не знал ничего этого.

Но одно он чувствовал уже тогда, в то апрельское утро 14-го года Великого Мора: путь, на который он ступил, не имеет конца.

ГЛАВА 3. МАСКА ИЗ КОЖИ И ВОСКА

Донос написали после смерти Жака-бочара. Гийом узнал об этом не сразу — новости в аббатстве распространялись особым путём, через шёпоты в трапезной, через многозначительные взгляды, через внезапно оборванные разговоры при его появлении. Сперва он не придал значения: братья и раньше сторонились его, считая не то отмеченным благодатью, не то запятнанным близостью к смерти. Но потом отец-эконом, ведавший монастырским хозяйством, перестал выдавать ему свечи для вечерних бдений. А брат-привратник, прежде здоровавшийся хотя бы кивком, теперь отводил глаза и бормотал молитву всякий раз, когда Гийом проходил мимо.

— Они что-то пронюхали, — сказал Корбен на восьмой день после операции. Они сидели в крипте при свете единственной масляной плошки; хирург методично затачивал инструменты на мелкозернистом камне, и звук этот — размеренный, скрежещущий — действовал Гийому на нервы сильнее, чем самые страшные мысли. — Кто-то видел, как ты выносил тело из палаты. Или кто-то заметил, что тебя нет в келье в ночные часы. В любом случае, слух уже пополз. Скоро он доползёт до капитула, а оттуда — до святой инквизиции.

— У нас есть доказательства, что я действовал во благо? — спросил Гийом, хотя уже знал ответ.