Aleks Kraas – Объект 049-Чумной доктор История объекта (страница 2)
Он не отходил от её ложа. Менял компрессы, поил настоем ивы, читал над ней не псалмы, а собственные, лихорадочно придуманные заклинания — полумолитвы, полуформулы. Ничего не помогало. К вечеру третьего дня Клэр впала в беспамятство; отец Бенедикт соборовал её, но отказался вложить облатку в запёкшиеся уста — боялся. А Гийом, стоя на коленях рядом, вдруг понял: если он хочет хоть что-то изменить, он должен действовать сейчас. Не молиться, а резать. Увидеть врага вблизи.
Он дождался, пока все разойдутся, и под покровом темноты, завернув тело в рясу, вынес девушку из больницы. Она ещё дышала — хрипло, прерывисто, — когда он спустился в крипту, где горела одинокая масляная лампа. Мэтр Корбен, дремавший на соломенном тюфяке, вскинулся при виде юноши с ношей.
— Ты обезумел, — сказал он без особого удивления. — Она жива. Это не вскрытие, это убийство.
— Она всё равно умрёт, — ответил Гийом, и его голос был спокоен, словно он говорил о погоде. — Через час, через два. Если я сейчас не вмешаюсь, Скверна пожрёт её до конца. Но если я увижу, как она устроена… если прослежу, куда тянутся нити…
— Ты погубишь свою душу.
— Моя душа уже там, — Гийом кивнул на тело девушки, по которому, видимые только ему, ползли багровые путы.
Корбен помолчал. Затем встал и сам положил инструменты на столик — молча, без единого упрёка. В его глазах читалось странное смешение ужаса и гордости. Так отец смотрит на сына, превзошедшего его в грехе.
Гийом взял скальпель. Остриё коснулось вспухшего бубона на шее Клэр, и в тот же миг нити Скверны содрогнулись, словно змеи, почуявшие опасность. Комнату наполнил низкий, неслышимый ухом гул — вибрация на границе реальностей. Юноша надавил. Кровь, смешанная с сукровицей, брызнула ему на пальцы. Пахло не только гнилью — пахло озоном, как перед грозой, и ещё чем-то сладковатым, наркотическим.
— Она не хочет уходить, — прошептал он, глядя, как багрянец концентрируется вокруг лезвия. — Оно живое. Оно сопротивляется.
— Режь быстрее, — выдохнул Корбен. — Или оно уйдёт вглубь.
Дальнейшее Гийом запомнил урывками. Лезвие скользило, рассекая кожу и мышцы с чудовищной точностью, дарованной не опытом, а исступлением. Он не чувствовал ни страха, ни сомнений — только жгучую, всепоглощающую жажду добраться до сердца Скверны. И когда он раздвинул края раны и увидел пульсирующий узел багряных нитей, вплетённых прямо в аорту, он понял: вот оно.
Его пальцы сомкнулись на этом сгустке. Холод — такой лютый, что обжёг до кости — пронзил руку. Девушка в последний раз вздохнула и затихла. А Гийом, отшатнувшись, упал на колени, и в его ладони трепетало, сжимаясь, нечто похожее на клубок мокрого шёлка, исторгающий слабый, потусторонний свет.
— Я вырвал его, — сказал он, глядя в никуда. — Я могу вырывать его. Я могу исцелять.
Корбен, бледный как полотно, перекрестился слева направо, что было совершенно не свойственно ему, и прошептал:
— Ты не исцелил её. Ты убил её, чтобы добыть трофей. Она мертва, Гийом.
Но Гийом его почти не слышал. Он смотрел, как багряный клубок в его руке медленно истаивает, оставляя на коже маслянистый след. В голове его, как далёкий колокольный звон, звучала одна-единственная мысль: «Я видел врага. И теперь я знаю, как он выглядит. Я найду способ. Я избавлю человечество от Скверны, даже если для этого придётся вскрыть каждый живой сосуд».
На рассвете тело Клэр тайно вынесли за стену и бросили в общую яму, списав смерть на чуму. Никто не заметил пропажи, никто не задавал вопросов. А в крипте, на столике, рядом с окровавленными инструментами, лежал клочок пергамента, на котором рукой Гийома было начертано первое в его жизни анатомическое описание «Поветрия». Заканчивалось оно фразой, ставшей девизом всей его будущей жизни:
С этого дня он перестал быть послушником Гийомом. Человек, вышедший из крипты с восходом солнца, был уже не совсем человек. В его глазах поселился холодный, расчётливый огонь, а движения обрели ту плавную, почти церемониальную точность, которую впоследствии сотрудники Фонда будут описывать как «пугающую профессиональную учтивость». Он больше не молился — он планировал.
Так начался долгий путь Чумного доктора.
ГЛАВА 2. ПЕРВОЕ ВСКРЫТИЕ
Пепел остывал медленно. Той ночью на восточном склоне холма, за оливковой рощей, могильщики жгли зачумлённые тюфяки и одёжу умерших, и горький дым стелился по земле, смешиваясь с апрельским туманом. Гийом стоял на крепостной стене аббатства, глядя на оранжевое зарево, и думал о том, что запах горящей парусины почти не отличается от запаха горящей плоти. Внизу, во дворе, братья-монахи тянули заупокойную, и их голоса звучали приглушённо, точно доносились из-под воды.
Прошло три дня после смерти Клэр. Три дня, в течение которых Гийом почти не спал. Он ходил, выполнял послушания, склонял голову перед капелланом, но внутри него работал механизм, не имеющий отношения к молитве. Каждую свободную минуту он проводил в крипте, склонившись над тем, что осталось от извлечённого из девушки сгустка. Мэтр Корбен называл это «субстанцией», щупал пинцетом, капал на неё уксусом, пытался разглядеть в самодельную линзу. Но видел лишь обычную органическую массу — дряблую, быстро разлагающуюся. А Гийом видел иное.
Субстанция не умирала. Когда он смотрел на неё своим особым зрением — тем, что открылось после болезни, — она продолжала мерцать. Слабо, едва-едва, но пульсация сохранялась даже спустя трое суток после извлечения. Более того: она росла. Медленно, микроскопически, но росла. Тянула из воздуха нечто, недоступное обычному восприятию, и наращивала массу, словно грибница в сыром подвале.
— Оно питается не плотью, — сказал Гийом наставнику на исходе третьей ночи. — Плоть — лишь перчатка, в которую оно одевается. Ему нужно что-то иное. Возможно… страдание. Возможно, душа.
Корбен, протиравший инструменты тряпицей, смоченной в спирте, замер.
— Ты хочешь сказать, что чума — это не болезнь, а тварь? Живое существо?
— Я хочу сказать, что это паразит, которому нет названия в медицинских трактатах. Оно не передаётся воздухом. Оно… выбирает. Вы замечали, мэтр? В одной семье умирают все, а в соседней — ни одного. И никакие предосторожности не помогают. Потому что дело не в заразных миазмах. Дело в том, что эта тварь видит. У неё есть подобие разума.
Последние слова он произнёс шёпотом, почти беззвучно. Корбен опустился на табурет, вытирая руки, и долго молчал. Его лицо, и без того изрезанное морщинами, теперь казалось маской усталой обречённости.
— Ты понимаешь, что если хоть слово об этом выйдет за пределы этой крипты, нас сожгут? Не за вскрытия — это мелочь. За ересь. Ты отрицаешь Божью кару и предлагаешь вместо неё какую-то адскую тварь. Церковь не потерпит такой конкуренции.
— Я не отрицаю Бога, — Гийом покачал головой. — Я говорю, что Бог тут ни при чём. Он оставил этот мир. Или отвернулся. И теперь здесь хозяйничает нечто иное. Я видел это. Я держал это в руках.
Он поднял ладонь. На подушечках пальцев всё ещё виднелись тёмные разводы — следы маслянистой субстанции, которую не брал ни щёлок, ни спирт.
— Завтра ночью я повторю операцию.
Корбен вскинул голову.
— Ты безумец. Кого ты будешь вскрывать на этот раз?
Гийом не ответил. Но ответ был ясен обоим.
В больницу поступил ещё один умирающий. Старый бочар по имени Жак-Кривой — его называли так за выбитый в драке глаз. Он был из тех, кого смерть забирала неспешно, смакуя: чума у него шла по лёгочному пути, и он кашлял кровью уже шестой день, но всё не умирал, цепляясь за жизнь с упрямством старого пса. Монахини боялись к нему подходить — лёгочная чума считалась самой заразной. Даже капеллан не шёл к его ложу, бросая святые дары чуть ли не через порог.
Гийом выбрал его.
Ночью, когда луна встала высоко и аббатство погрузилось в сон, он вошёл в палату. Свечи здесь не зажигали из страха перед пожаром, но света луны, лившегося сквозь высокое стрельчатое окно, хватало. Бочар лежал на спине, прикрытый рваной дерюгой, и дышал тяжело, с булькающим присвистом. Когда Гийом приблизился, его единственный глаз открылся и уставился на юношу с выражением, в котором мешались боль и удивление.
— Ты… тот самый парень, что переболел и выжил? — прохрипел он, облизывая сухие губы.
— Да, — Гийом сел на корточки у тюфяка. — Я тот самый.
— Говорят, ты касался Клэр, дочки булочника, перед её смертью. И она умерла тихо. Без криков.
— Да.
— Сделай так со мной, — прохрипел Жак. — Я устал харкать кровью. Хочу тишины.
Гийом посмотрел на него. Скверна внутри старого бочара разрослась колоссально. Она оплела лёгкие плотным коконом, пустила метастазы в сердце, в желудок, в мозг. Она светилась зловещим, ровным светом, словно угли под слоем пепла. Это был не просто паразит — это была зрелая, разумная колония.
— Я дам тебе тишину, — сказал он. — Но не так, как ты думаешь.
Жак не ответил. Его веко опустилось — не то он потерял сознание, не то провалился в полудрёму.
Гийом вынул из-под рясы инструменты, завёрнутые в промасленную тряпицу. Те самые, которыми он вскрывал Клэр. Он разложил их на полу: скальпель с костяной рукоятью, два пинцета, тонкую пилу для рёбер и пузырёк с настойкой опия — Корбен научил его дозировать снотворное, чтобы пациент не кричал.