Aleks Kraas – Объект 049-Чумной доктор История объекта (страница 1)
Aleks Kraas
Объект 049-Чумной доктор История объекта
ГЛАВА 1. СМЕРТЬ В ЭЛЬЗАСЕ
Той весной колокола звонили без продыху. Не радостным переливом, созывающим к мессе, а глухим, рубленым гулом — по покойнику. Тела выносили из домов, прикрыв дерюгой, складывали на телеги, и те ползли по узким улочкам Эльзаса к общей яме за городской стеной, словно жирные чёрные жуки. Говорили, что зараза пришла с юга, из Марселя, на кораблях, гружённых пряностями и шёлком; что она просочилась в колодцы, что её разносит ветер, что иудеи отравили воду по наущению дьявола. Говорили всякое, но правда оставалась одна: смерть косила всех — праведных и грешных, младенцев и стариков, епископов и шлюх. Словно Господь отвернул лик свой от земли.
Гийом стоял на коленях у постели умирающего и не чувствовал ног. Каменные плиты монастырской больницы вытягивали тепло даже сквозь грубую рясу послушника. Пахло ладаном, рвотной желчью и кислым потом — запахом, который уже месяц как въелся в стены так, что его не выжигали ни дым жаровен, ни настойки из полыни. Перед ним, в мятущемся свете свечи, лежал ещё живой человек. Звали его Анри-мельник. Ещё три дня назад он таскал мешки с мукой, а теперь его кожа почернела, словно обугленная изнутри, и в паху вздулся бубон размером с голубиное яйцо, горячий на ощупь и лиловый, как грозовая туча.
Отец Бенедикт, больничный капеллан, монотонно читал отходную, не приближаясь к ложу. Его руки, сложенные на требнике, заметно дрожали, а голос прерывался всякий раз, когда умирающий издавал хрип. Гийом знал: старый капеллан до смерти боится причащать зачумлённых, потому что дыхание их считает погибельным. И всё же он строил из себя пастыря, бормоча латинские стихи, в которых не осталось ни на йоту сострадания.
— …et lux perpetua luceat eis… — голос сорвался на визг, когда мельник вдруг выгнулся дугой и зашёлся кашлем.
Гийом подался вперёд, подхватил умирающего, пытаясь удержать на тюфяке. Его пальцы легли на влажную, горячечную грудь, и в тот миг он увидел это.
Не физическое — нет. Поверх черноты кожи, поверх вздувшихся вен проступала тонкая, как паутина, сеть изломанных линий, мерцающих тусклым багрянцем. Она пульсировала, расползалась от бубона к сердцу, к голове, словно корни ядовитого растения. Никто, кроме Гийома, её не замечал. Отец Бенедикт, утирая пот со лба, глядел сквозь эту жуть, не воспринимая. Монахини, менявшие припарки, касались тела, но не вздрагивали. А Гийом видел. Видел с той самой ночи, когда сам горел в лихорадке, когда перепуганный брат-лекарь уже начертил мелом крест на двери его кельи, а потом болезнь вдруг отступила, оставив его живым, но другим. Словно завеса перед глазами истончилась, и сквозь неё проступило движение самой смерти.
Это было «Поветрие». Он ещё не знал этого слова, но уже дал ему имя в сердце — Скверна.
Мельник умер, не дождавшись отпущения грехов. Тело обмякло, сеть погасла, будто лопнувшие струны, и осталась лишь обычная мёртвая плоть, которую поспешили обрядить в саван. Отец Бенедикт, облегчённо вздохнув, закрыл книгу, быстро перекрестился и удалился в трапезную — промочить пересохшее горло. Гийом же остался сидеть на холодном полу, сжимая в кулаке край дерюги, в которую только что кутали ещё живого человека.
— Он уже был мёртв, — прошептал он. — Задолго до последнего вздоха. Скверна сожрала его изнутри, а вы молились пустоте.
Никто не ответил.
Три дня спустя он впервые встретил мэтра Корбена. Случилось это на задворках, куда Гийом отправился выносить золу из очага. У крольчатника, прячась за кучей прелого сена, сидел человек в застиранном, но некогда богатом дублете с чужого плеча. Лицо его было изборождено морщинами, но глаза — живые, острые, как у сокола. В одной руке он держал дохлого кролика, а в другой — узкий нож с костяной рукоятью. Он что-то сосредоточенно резал, склонившись над тушкой так низко, что почти касался её носом.
Гийом замер. Вскрывать животных в аббатстве было запрещено категорически — это считалось дьявольским копанием в творении Божьем. Но страх быстро уступил место жгучему, почти болезненному любопытству. Забыв об остывающей золе, он подошёл ближе.
— Что вы делаете? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.
Человек не вздрогнул. Он поднял взгляд, бегло осмотрел послушника, отметил и босые ноги, и грязную рясу, и — задержался на глазах. На тех самых глазах, что видели больше, чем дозволено.
— Ищу причину, — ответил он. Голос имел неприятный, скрежещущий тембр, но слова слетали с губ чётко, как у школяра. — Этот зверёк пал не от ястреба и не от старости. Внутри у него что-то гнило. Видишь?
Он раздвинул рёбра двумя пальцами, обнажив тёмное, нездоровое пятно на лёгком. Гийом, подавив тошноту, всмотрелся. Там, на границе видимого и невидимого, опять проступила знакомая багряная сеть, только слабая, едва заметная.
— Там порча, — сказал юноша, не узнавая собственного голоса.
Мэтр Корбен (а это был именно он — бывший хирург из Страсбурга, изгнанный из гильдии за то, что осмелился вскрыть человеческое тело, дабы понять природу чумных нарывов) улыбнулся краем рта. Улыбка вышла кривой и совсем не доброй.
— Обычный брат сказал бы «гниль» или «чёрная желчь». А ты говоришь «порча». Не боишься, что за такие речи тебя потянут к инквизитору? Сожгут вместе с моими книгами, ибо дьявольское любопытство — ересь.
Гийом не ответил. Ему было не до страха. Три месяца он смотрел, как люди умирают, а молитвы не помогают. И если этот странный человек мог хоть что-то объяснить, хоть на вершок приоткрыть завесу над тем, что пожирает плоть изнутри, он готов был рискнуть.
— Я хочу знать, — произнёс он твёрдо. — Научите меня.
С того дня Гийом начал вести двойную жизнь. Днём он прислуживал в больнице: подавал питьё, держал тазы, читал Писание над обречёнными, слушал проповеди о смирении и Божьей каре. Ночью же, когда колокола умолкали и аббатство погружалось в тяжёлый, прерванный стонами сон, он пробирался в заброшенную крипту под старой часовней, где мэтр Корбен устроил себе убежище.
Крипта была сырой, затянутой паутиной, но хирург сумел навести в ней своеобразный порядок. На грубо сколоченных столах лежали инструменты: пилы, крючки, ланцеты, баночки с мазями, а в углу, прикрытое плащом, хранилось нечто, о предназначении чего Гийом сперва боялся даже думать. Позже он узнал: это было тело умершего от чумы бродяги, выкупленное за пару медяков у могильщиков.
Корбен учил без сантиментов. Он заставлял юношу чертить схемы расположения внутренностей, запоминать латинские термины, показывал разницу между здоровой тканью и некротической. Поначалу Гийома тошнило. Запах формальдегида ещё не был известен миру, и единственными средствами были уксус и дым тлеющих трав, но это слабо помогало. Однако через несколько недель юный послушник привык. Вернее, очерствел. Его разум — пытливый, острый — быстро отделил себя от отвращения, оставив лишь холодный интерес.
Именно в те часы он впервые услышал слово «анатомия».
— Церковь учит, что тело — храм души, и рыться в нём грешно, — говорил Корбен, препарируя очередного кролика. — Но если храм построен архитектором, кто мешает изучить кладку, чтобы понять, отчего рушатся своды? Глупость человеческая страшнее чумы. В Болонье, в Провансе, врачи тайно режут трупы и уже знают, что бубон — не кара небесная, а скопище заразы, которую можно выпустить. Но здесь, в Эльзасе, скорее сожгут учёного, чем выслушают.
— Но то, что я вижу, — не просто зараза. Это… — Гийом осёкся. Он до сих пор не решался рассказать наставнику о своих странных прозрениях, опасаясь, что его сочтут безумцем или, хуже того, одержимым.
Корбен, однако, заметил его колебания и вдруг спросил напрямую:
— Ты ведь видишь больше, чем я, верно? Когда ты смотришь на умирающего, твои зрачки расширяются, и ты держишься так, будто перед тобой костёр адский, а не просто больной. Рассказывай.
И Гийом рассказал. О багряных нитях, о пульсирующей сети, о чувстве, что внутри каждого зачумлённого сидит нечто чужеродное, паразитическое, не принадлежащее ни миру плоти, ни миру духа. Он говорил долго, путаясь в словах, ожидая насмешки. Но мэтр Корбен не засмеялся. Он отложил инструмент и, прищурившись, посмотрел на юношу с новым, хищным интересом.
— Гуморы? — прошептал он сам себе. — Нет, больше похоже на астральную проекцию болезни… или… Знаешь, что такое «клиническая смерть»? Некоторые, кто побывал на грани, возвращаются иными. Ты, мальчик, переболел чумой и выжил. Возможно, смерть оставила в тебе свой знак. Ты обрёл второе зрение — не дьявольское, а, скорее, противоестественное. И оно может стать ключом.
— Ключом к чему?
— К исцелению. К тому, чтобы не просто резать бубоны наугад, а видеть корень. Видеть ту самую Скверну, которую ты описываешь, и бить прямо в неё.
Гийом почувствовал, как холодок бежит по позвоночнику. До этого момента его видения были проклятием. Теперь же ему предлагали сделать их орудием. Он посмотрел на свои руки — длинные чуткие пальцы, уже привыкшие к скальпелю. Руки будущего лекаря.
— Я готов, — сказал он. — Что я должен делать?
Развязка наступила быстрее, чем он предполагал. Через несколько дней в больницу поступила девушка — дочь булочника, Клэр. Ей едва исполнилось семнадцать, и она угасала с той же неумолимостью, что и прочие. Но в её случае Гийом увидел нечто иное: багряная сеть в ней была не просто густой, она была упорядоченной, словно ткань, сотканная сознательно. Она двигалась, вибрировала, и юноше почудилось, что из глубины тела за ним наблюдает чужой, нечеловеческий разум.