Aleks Kraas – Объект 049-Чумной доктор История объекта (страница 5)

Но выбора не было. Он сделал шаг — и дорога легла под ноги. Дорога длиной в столетия.

Через несколько часов после его побега в аббатство прибыли люди епископа. Они обыскали кельи, допросили братию, спустились в крипту, которую им указал перепуганный привратник. Там их встретил мэтр Корбен — один, спокойный, с чётками в руках. На вопросы он отвечал коротко: да, здесь жил беглый послушник Гийом, да, занимался непотребными вещами, да, он, Корбен, по слабости духа потакал ему и теперь готов понести заслуженную кару.

— Где он теперь? — спросил старший дознаватель.

— Не знаю, — ответил Корбен, не покривив душой, потому что и вправду не знал, куда именно направился его ученик.

Его связали и увезли в Страсбург, где через две недели он взошёл на костёр как пособник колдуна. Перед смертью ему предлагали назвать настоящее имя беглеца, чтобы проклясть его с амвона и начать охоту по всей империи. Но Корбен лишь покачал головой.

— У него больше нет имени, — сказал он. — А если и есть — оно не для ваших языков.

С этими словами он умер, и дым от его костра смешался с весенним туманом, как смешивался когда-то с дымом чумных костров на холме за аббатством.

А Гийом — отныне безымянный — шёл через лес, и маска его, пропитанная воском и травами, желтела в лучах солнца, как старая кость.

ГЛАВА 4. СТРАНСТВИЯ ПО ЕВРОПЕ

От составителя архивной записи Фонда SCP.

*Нижеследующая глава реконструирована на основе фрагментов Кодекса 049, показаний, данных объектом во время интервью 049-1 и 049-7, а также анализа исторических документов, совпадающих по времени с предполагаемыми перемещениями SCP-049 в период с XIV по XIX век. Описания «исцелений» и создания SCP-049-2 являются интерпретацией самого объекта и не отражают объективной реальности. — Д-р Хэмм, отдел исторической аномалистики.*

1.

Он перестал считать годы на пятнадцатом году странствий. Солнце всходило и заходило; зимы сменялись вёснами; города, через которые он проходил, вырастали, горели и вновь отстраивались — а он всё шёл. Чумная маска стала его лицом, и он уже не помнил, как выглядел до неё. В редкие минуты, когда он склонялся над водой, чтобы напиться, тёмная гладь отражала лишь клюв — длинный, желтоватый, с восковым отливом, и две глубокие глазницы, в которых, если приглядеться, можно было заметить слабое багряное мерцание.

Мир вокруг него менялся, но Скверна оставалась неизменной. Она приходила волнами — большими моровыми поветриями, которые люди называли Чёрной смертью, и малыми вспышками, которые выкашивали одну-две деревни и затихали. Гийом (а он всё ещё иногда называл себя этим именем, когда оставался один) шёл по следу этих вспышек, как волк идёт по кровяному следу. Где громче всего звонили погребальные колокола — туда он и направлял свои стопы.

К концу первого десятилетия он выработал определённый порядок действий. Придя в зачумлённый город или деревню, он первым делом находил местного лекаря — или цирюльника, или повитуху, или кого-то, кто хоть как-то разбирался в хворях. Представлялся кратко: «Я Чумной доктор». Имени не называл. Маска и костюм (чёрный, пропитанный воском плащ до пят, высокие сапоги, широкополая шляпа) говорили сами за себя. В эпоху, когда чумные врачи были редкостью, а страх перед мором был сильнее страха перед императором, никто не задавал лишних вопросов. Его принимали — с опаской, с суеверным трепетом, но принимали.

Он требовал доступа к больным. И получал его.

Вот тут-то и начиналось самое трудное.

Его метод, выработанный ещё в крипте под аббатством, был прост: увидеть Скверну, добраться до её центрального узла и извлечь его. Но простота эта была обманчива. За пятнадцать лет он провёл десятки, если не сотни, операций — и ни одна не закончилась так, как он надеялся.

Пациенты умирали. Все до единого.

Поначалу он объяснял это несовершенством техники. Слишком глубоко сидит паразит. Слишком много кровопотери. Слишком поздно начали. Он записывал в трактат каждую операцию, подробно, с рисунками и схемами, ища закономерность. Но закономерность была одна: Скверна, будучи извлечённой из живого тела, оставляла после себя пустоту, которую организм не мог заполнить. Человек угасал за несколько минут — тихо, без криков, словно свеча, из которой вынули фитиль.

— Я убиваю их, — сказал он однажды вслух, сидя в пустом сарае под Нюрнбергом, куда его пустили переночевать местные крестьяне. — Я убиваю их так же верно, как сама чума.

Но тут же его рассудок, уже начавший менять свои очертания, выдвинул спасительное возражение: «Нет. Ты не убиваешь. Ты освобождаешь. Скверна убила их в тот миг, когда вошла в тело. То, что остаётся после неё, — уже не человек, а ходячий сосуд. Ты лишь прекращаешь бессмысленное страдание. А извлекая паразита, ты наносишь урон самой Скверне — лишаешь её пищи, вырываешь из её пасти добычу. Каждый умерший на твоём столе — это минус один источник силы для чёрного солнца. Ты не лекарь. Ты — хирург на войне».

Это объяснение — ложное, безумное, но внутренне стройное — успокоило его. И стало фундаментом для всего последующего.

2.

В 1363 году он пересёк Альпы и спустился в Италию. Чума там была повсюду: Венеция, Флоренция, Милан — города задыхались в тисках мора. Именно в Милане, в квартале красильщиков, он впервые столкнулся с тем, что позже назовёт «пробуждением пациента».

Это был молодой мужчина, кожевенник по имени Паоло. Он умирал от бубонной формы — классической, без лёгочных осложнений. Гийом, как обычно, вскрыл бубон, отследил нити Скверны, добрался до узла и извлёк его. Паоло умер на столе — и тут же открыл глаза.

Гийом отшатнулся. Паоло сел — рывком, без участия мышц, словно кукла, которую дёрнули за нитку. Его глаза, ещё минуту назад затуманенные агонией, теперь горели ровным багряным светом — тем самым, который Гийом видел только у Скверны. Он смотрел прямо перед собой, не мигая, не дыша.

— Ты, — произнёс он. Голос был чужим — глухим, лишённым интонаций, идущим словно из глубины колодца. — Ты освободил вместилище.

Гийом не ответил. Он смотрел, заворожённый ужасом и восторгом. Паоло больше не был носителем Скверны. Но он не был и мёртвым в обычном смысле. Его тело осталось целым, даже разрез на шее затянулся, оставив лишь тонкий багровый рубец. А внутри, в грудной клетке, где только что зияла пустота, теперь пульсировал новый источник света — не багряный, а какой-то нейтральный, серый. Словно Скверна, уходя, оставила вместо себя некий оттиск. Или скорее — инструмент.

— Что ты такое? — спросил Гийом.

— Моё вместилище звалось Паоло, — ответило существо. — Паоло больше нет. Я — то, что осталось. Я пустота, которой дали форму. Я твой. Распоряжайся.

Гийом медленно подошёл ближе. Он чувствовал, что это создание связано с ним — той же багряной нитью, какой Скверна была связана со своим чёрным солнцем. Только здесь он был не жертвой, а… хозяином?

— Ты можешь двигаться? — спросил он.

Существо кивнуло.

— Тогда встань.

Паоло — или то, что было Паоло, — встал. Движения его были дёргаными, неестественными, но послушными. Он стоял и ждал приказа.

Гийом понял: он создал слугу. Не исцелил человека — создал инструмент. Очередной шаг в сторону от человечности. Но вместе с ужасом пришло и странное, почти эйфорическое чувство могущества. Если он может создавать таких слуг, он может делать больше. Может проникнуть туда, куда одинокому страннику вход закрыт. Может получить доступ к тайнам, которые Скверна прячет от него.

— Отныне ты будешь моим ассистентом, — сказал он. — Я назову тебя… Первый.

Так появился первый SCP-049-2.

3.

За следующие два столетия он создал их множество. Одни получались лучше, другие хуже; одни существовали неделями, другие разваливались через несколько часов. Он экспериментировал, записывал, сопоставлял. Из его записей следовало, что для успешного «пробуждения» требовалось несколько условий: тело должно быть свежим (не более трёх часов после смерти), смерть должна наступить от чумы (только чума, никакие другие болезни не давали эффекта), и, главное — операция должна быть проведена им лично, его руками, с его уникальным даром видеть Скверну.

В середине XV века он попытался научить своему методу других. В Праге, где он задержался на несколько лет, к нему прибился молодой медик из Карлова университета — некто Ян, горячий поклонник запретной анатомии. Гийом впервые за долгое время снял маску в присутствии другого человека (кожа под ней к тому времени стала неестественно бледной, почти прозрачной, с проступающей сетью сосудов) и попытался объяснить Яну, что такое Скверна и как её видеть.

Ничего не вышло. Ян не видел ни нитей, ни узлов, ни багряного свечения. Он просто резал плоть — и его пациенты умирали, не воскресая. Через три месяца бесплодных попыток Ян сбежал, оставив Гийому записку, в которой называл его «колдуном и сыном дьявола». Гийом прочёл, сжёг записку и больше никогда не пытался брать учеников.

Одиночество стало его постоянным спутником. Впрочем, у него были ассистенты — безмозглые, послушные, лишённые воли, — но они не могли заполнить пустоту, которая росла в нём с каждым годом. Он шёл через Европу, как призрак, — через войны, через костры инквизиции, через Реформацию и Возрождение. Его видели то там, то здесь: высокий человек в чёрном, с длинным птичьим клювом, в сопровождении двух-трёх молчаливых слуг с багровыми глазами. Крестьяне рассказывали о нём сказки; художники (Брейгель, Гольбейн) запечатлевали его облик в своих аллегориях смерти; городские хроники упоминали «чёрного лекаря», появлявшегося накануне моровых поветрий.