Aleks Kraas – Любимый племянник: Особняк страсти (страница 2)

— Полина, — представила последнюю девушку Маргарита, и в её голосе прозвучала особая гордость. — Моя младшая. Двадцать пять лет. Художница. Ты увидишь её картины по всему дому.

Полина подошла ближе и остановилась в шаге от него. У неё были удивительные волосы — светлые, но с рыжеватым отливом, как у матери, только мягче, пушистее. Лицо — тонкое, одухотворённое, с чуть вздёрнутым носиком и большими серыми глазами, которые смотрели на мир так, словно видели его сквозь призму искусства. Пальцы, перемазанные синей краской, теребили край свободной туники.

— Привет, — сказала она просто. — Извини за руки. Я работала.

— Ничего страшного, — улыбнулся он.

— Я рисовала закат. Он сегодня был странный — красный, как будто небо горело.

Повисла неловкая пауза. Полина, видимо, сообразила, что сказала что-то не то, и густо покраснела, отступив за спину сестры.

— Ладно, хватит на пороге стоять! — скомандовала Маргарита. — Заходим. Никита, твоя комната на втором этаже. Лена покажет. Потом — ужин.

Особняк внутри был ещё больше, чем снаружи. Просторный холл с мраморным полом и хрустальной люстрой. Гостиная с камином и мягкими кожаными диванами. Столовая с длинным дубовым столом. Лестница, изгибавшаяся плавной дугой, вела на второй этаж. Никита шёл за Еленой и крутил головой, как ребёнок, впервые попавший в музей.

— Вот здесь твоя комната, — Елена открыла дверь в конце коридора. — Надеюсь, тебе понравится.

Комната оказалась больше, чем вся его прежняя квартира. Огромное окно выходило в сад, на кровати лежало новое бельё, в углу стоял письменный стол с компьютером — Маргарита, как всегда, всё предусмотрела. Отдельная ванная. Шкаф для одежды. Книжные полки, уже заполненные томами классики и современной прозы.

— Тётя Лена… — начал он.

— Называй меня просто Леной, — перебила она мягко. — Или тётей, если хочешь. Но без отчества. Мы тут по-простому.

— Спасибо. За всё.

Она подошла и обняла его. Прижалась всем телом, и Никита снова почувствовал этот запах — лаванда и ваниль, успокаивающий, родной, почти материнский. Только теперь, в этом объятии, было что-то ещё. Её руки лежали на его спине чуть дольше, чем требовалось. Её грудь, мягкая и полная, прижималась к его груди сквозь тонкую ткань платья. Она словно искала у него утешения — и одновременно давала его.

— Ты так похож на неё, — прошептала она, и её голос дрогнул. — На Иру. Те же глаза. Тот же разрез.

Никита промолчал. Он просто стоял и чувствовал тепло её тела, и это было единственное, что держало его сейчас на плаву. Тепло живого человека. Тепло семьи.

Наконец Елена отстранилась, вытерла глаза и улыбнулась — уже спокойнее.

— Отдыхай. Ужин в семь. У нас сегодня будет гостья — Вероника, подруга Риты. Она держит спа-салон. Очень милая женщина.

Она вышла, прикрыв за собой дверь, и Никита остался один. Он сел на кровать и уставился в окно. Солнце уже садилось, и небо действительно было красноватым — Полина не преувеличила. Он вспомнил её слова о горящем небе и поёжился.

За ужином собрались все. Елена и Маргарита сидели во главе стола. Анна, Дарья и Полина — по бокам. Никита — напротив, как гость, которого ещё не до конца приняли в семью. И ещё одна женщина, которую он раньше не видел.

Веронике было за пятьдесят, но выглядела она заметно моложе. Ухоженная брюнетка с короткой элегантной стрижкой, в светло-сером костюме и с ниткой жемчуга на шее. Держалась она просто, без чопорности, и улыбалась открыто и тепло. Когда её представили, она встала из-за стола и сама подошла к Никите.

— Мне так жаль, что вам пришлось пройти через такое, — сказала она, заглядывая ему в глаза. — Но мы все здесь — одна большая семья. Если что-то понадобится — обращайтесь ко мне напрямую. Я мастер массажа. Вам сейчас не помешает расслабиться.

— Спасибо, — ответил он, чувствуя, как её рука на мгновение задерживается в его руке.

Ужин прошёл почти спокойно. Говорили о пустяках — о погоде, о предстоящих делах, о картинах Полины, которые какой-то журнал согласился опубликовать. Но Никита чувствовал, что за этим спокойствием скрывается что-то иное. Взгляды, которые бросали на него женщины, были… разными. Изучающими. Оценивающими. Елена смотрела с нежностью, Маргарита — с собственнической гордостью, будто он был её новым приобретением. Анна — со скрытым смущением, отводя глаза каждый раз, когда они встречались взглядами. Дарья — с весёлым азартом. Полина — с любопытством художницы, изучающей новую модель. Вероника — с профессиональным интересом массажиста.

Он был единственным мужчиной за столом. И это создавало странное напряжение, которое он не мог пока выразить словами.

Когда ужин закончился и все разошлись по комнатам, Никита поднялся к себе и лёг на кровать не раздеваясь. Сон не шёл. За окном стрекотали цикады. Где-то внизу, в коридоре, послышались шаги — женские, лёгкие. Прошли мимо. Затихли.

Он закрыл глаза и попытался представить себе будущее. Что его ждёт в этом доме? Как ему жить дальше без мамы, без старой квартиры, без привычного мира? Ответов не было. Было только странное, неясное предчувствие: его жизнь изменилась. И этот особняк, полный женщин, станет для него чем-то большим, чем просто приютом.

Где-то на втором этаже скрипнула дверь. Кажется, кто-то вышел в коридор. И, кажется, этот кто-то остановился у его комнаты. Никита затаил дыхание. Прошло несколько долгих секунд. Шаги удалились.

Когда он наконец провалился в сон, ему снова приснилось море. Только теперь на его берегу стояла женщина. Она была очень красива и смотрела на огонь, горевший прямо на песке. А потом она обернулась, и Никита с удивлением узнал в ней Маргариту. Она улыбнулась ему — властно, собственнически — и сказала:

— Добро пожаловать домой, Никита.

Он проснулся среди ночи в холодном поту.

За окном светила луна, и где-то внизу, в саду, раздавался тихий смех. Женский. Мягкий, переливчатый, полный обещания. Этот смех звучал как приглашение в новую жизнь — пугающую, незнакомую, но почему-то манящую.

Глава 2. Искушение Елены

Прошёл месяц с тех пор, как Никита поселился в особняке. Месяц, наполненный тихой скорбью, осторожными разговорами и постепенным, почти незаметным привыканием к новому дому. Он научился ориентироваться в бесконечных коридорах, перестал путать двери ванных комнат и уже не вздрагивал, когда из-за угла внезапно появлялась одна из женщин. Особняк жил своей жизнью — размеренной, уютной, женской, — и эта жизнь мало-помалу обволакивала его, как тёплая вода в бассейне.

Но что-то менялось. Едва уловимо, как смена запаха перед грозой.

Никита начал замечать это не сразу. Сперва он списывал всё на собственную мнительность, на обострённое восприятие после пережитого. Мало ли, как ведут себя женщины, когда рядом нет других мужчин? Возможно, они всегда так одевались, всегда так двигались, всегда так смотрели. Просто раньше он не обращал внимания.

Но чем дальше, тем труднее становилось игнорировать очевидное.

Первой, кто привлёк его внимание — не могла не привлечь, — была Елена. Она стала одеваться иначе. Раньше, в первые дни его пребывания в доме, она носила строгие домашние платья — закрытые, тёмных тонов, подобающие скорбящей сестре. Теперь же в её гардеробе словно сама собой появилась лёгкость. Светлые блузки из тонкого шифона, сквозь который угадывались очертания кружевного белья. Юбки, которые раньше доходили до колена, теперь почему-то заканчивались на ладонь выше. Летние сарафаны на тонких бретельках, открывавшие загорелые плечи и изящную шею.

Елене было сорок пять, но выглядела она значительно моложе. Поджарая, ухоженная, с гладкой кожей, которую она явно баловала дорогими кремами. Светлые волосы, коротко подстриженные и уложенные волной, открывали тонкую шею и маленькие уши с жемчужными серёжками. Черты лица — мягкие, но правильные: высокий лоб, прямой нос, чётко очерченные губы, которые она почти не красила, разве что наносила прозрачный блеск. Глаза — голубые, как летнее небо, с лучиками морщинок в уголках, которые появлялись, когда она улыбалась. А улыбалась она теперь часто — стоило ей увидеть Никиту.

Он ловил её взгляды постоянно. За завтраком, когда она подавала ему кофе и задерживала руку на его плече чуть дольше обычного. В саду, когда она в соломенной шляпе возилась с розами и, заметив его в окне, поднимала голову и махала рукой, и её блузка при этом движении натягивалась на груди. В гостиной, когда они вместе смотрели телевизор по вечерам, и она садилась рядом — слишком близко, касаясь его бедра своим.

Никита не знал, что с этим делать. С одной стороны, Елена была его тётей — пусть и не кровной, а сестрой его покойной матери, но всё же родственницей. С другой — он был двадцатилетним парнем, и его тело реагировало на её близость самым недвусмысленным образом.

Особенно тяжело становилось по ночам. Он лежал в своей комнате, слушал, как за стеной ходит Елена — её спальня находилась как раз напротив, через коридор, — и представлял себе то, чего не следовало представлять. Ему становилось стыдно, он ругал себя последними словами, но ничего не мог поделать. Образы всплывали сами собой: Елена, выходящая из душа, закутанная в одно лишь полотенце; Елена, поправляющая бретельку сарафана, которая то и дело соскальзывала с плеча; Елена, наклоняющаяся над столом, и вырез её блузки, открывающий взгляду гораздо больше, чем допускали приличия.