Aleks Kraas – Любимый племянник: Особняк страсти (страница 1)
Aleks Kraas
Любимый племянник: Особняк страсти
Глава 1. Пепел
Никите всегда казалось, что самые страшные вещи происходят беззвучно. В кино катастрофы сопровождаются грохотом, криками, душераздирающим саундтреком. В жизни всё иначе. Настоящий ужас пришёл к нему мягко, почти ласково, подкравшись на цыпочках, пока он спал.
Та ночь началась как самая обычная. Мать допоздна смотрела какой-то старый фильм в гостиной, а он, уставший после пар, заснул у себя в комнате на втором этаже, даже не раздевшись. Ему снилось море — бескрайнее, бирюзовое. Волны накатывали на белый песок, и где-то вдалеке звучал женский смех. Он не знал, кому принадлежит этот смех, но тот был тёплым и почему-то до боли родным.
Проснулся он не от шума — от запаха.
Сладковато-едкий, пропитанный гарью и чем-то химическим, он просачивался сквозь щель под дверью, заползал в ноздри, оседал на языке. Никита открыл глаза и не сразу понял, где находится. В комнате было темно, только под дверью мерцало что-то оранжевое, нехорошее, живое. Словно отблески костра, который кто-то развёл прямо в коридоре.
— Мам? — позвал он хрипло, ещё не успев испугаться.
Ответа не было. Только треск, только нарастающий гул, похожий на дыхание огромного зверя. Он вскочил с кровати, пошатнулся — голова закружилась от дыма, — и рванул к двери. Ручка обожгла ладонь. Металл раскалился так, что кожа зашипела.
— Мама! — закричал он уже в полный голос.
Дверь не поддавалась. Что-то с той стороны заблокировало её — может быть, рухнувшая балка, может быть, мебель. Он принялся колотить в неё плечом, но дерево только зловеще затрещало, не сдвигаясь ни на сантиметр. Дым становился гуще, он проникал повсюду, заставляя кашлять и задыхаться. Лёгкие горели.
Окно. Единственный путь.
Никита метнулся к подоконнику, сдёрнул шторы, рванул раму. Она не поддалась — пластик покоробился от жара. Он ударил локтем, ещё раз, ещё, не чувствуя боли, и наконец стекло треснуло, осыпавшись фонтаном осколков. Ночной воздух хлынул в комнату, но вместе с ним пламя за его спиной, получив доступ к кислороду, взревело с новой силой.
Он не помнил, как выпрыгнул. Не помнил, как, цепляясь за водосточную трубу, содрал кожу на ладонях до мяса. Не помнил, как бежал по газону, проваливаясь в мягкую землю, а за его спиной старый деревянный дом, в котором он вырос, превращался в гигантский погребальный костёр. Языки пламени лизали ночное небо, и в их адском оранжевом свете Никита видел, как рушится крыша, как лопаются стёкла, как чёрный дым поднимается столбом, заслоняя звёзды.
— Мама… — прошептал он, падая на колени в мокрую траву.
Последнее, что отпечаталось в его сознании перед тем, как тьма сомкнулась, — это вой пожарных сирен, далёкий и бессильный, как крик о помощи, на который никто не пришёл.
Сознание возвращалось рывками, как загружается сломавшийся компьютер. Сначала — белый, стерильный, безжалостный свет, проникающий сквозь веки. Затем — монотонный писк медицинских приборов. И, наконец, — голоса. Мужской, спокойный, что-то объясняющий про «отравление угарным газом» и «ожоги первой степени». И женский — мягкий, с металлическими нотками, который показался знакомым, но Никита никак не мог вспомнить, кому он принадлежит.
Он открыл глаза.
Белый потолок. Капельница. За окном, забранным жалюзи, — серое небо и косые струи дождя. Он лежал на больничной койке, укрытый тонким одеялом, и каждая клеточка тела болела так, будто его долго били. Ладони были забинтованы, на левом предплечье темнел широкий пластырь.
— Очнулся, родной.
Никита с трудом повернул голову. У изголовья сидела женщина. Светлые волосы, убранные в короткую стрижку, заплаканные голубые глаза, тонкие пальцы, сжимающие скомканный платок. Елена Викторовна, сестра его матери, его тётя. Он помнил её с детства: мягкая, тёплая, вечно пахнущая лавандой и ванилью. Она всегда привозила ему подарки на Новый год и плакала, когда он болел.
— Тётя Лена… — прошелестел он пересохшими губами.
— Я здесь, Никитушка. Здесь. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. От неё пахло теми же духами, что и всегда, и этот знакомый запах почему-то вызвал у него слёзы.
— Мама… — начал он и осёкся.
Потому что увидел, как лицо Елены исказилось. Как из её глаз снова хлынули слёзы. Как она закусила губу, пытаясь сдержаться, и не смогла.
— Нет больше нашей Ирочки, — произнёс низкий, грудной голос откуда-то сбоку.
Никита повернулся. У окна стояла вторая сестра — Маргарита Викторовна. Высокая, статная, с копной рыжих волос, собранных в сложную причёску. Она была одета в тёмно-зелёный брючный костюм, который сидел на ней как влитой, подчёркивая всё ещё безупречную для её пятидесяти пяти лет фигуру — широкие бёдра, тонкую талию, высокую грудь. На её лице не было слёз, но глаза — тёмно-карие, почти чёрные, — смотрели с такой скорбью, что Никите стало страшно.
— Пожар… — она произнесла это слово глухо, как приговор. — Ты единственный, кто выбрался. Соседи вызвали пожарных. Твою мать… Иру… не смогли спасти. Она была в гостиной, на первом этаже. Там всё выгорело дотла за минуты.
Никита закрыл глаза. Перед его внутренним взором снова встал тот оранжевый отблеск под дверью. Треск пламени. Запах гари. И собственный голос, кричащий «Мама!» в пустоту.
— Я не смог… — прошептал он. — Дверь заклинило… я не смог до неё добраться…
— Не смей, — резко сказала Маргарита, и в её голосе звякнула сталь. — Не смей винить себя. Ты не мог ничего сделать. Пожарные сказали, что в коридоре обрушилась лестница. Ты вообще чудом остался жив.
Елена снова всхлипнула и сжала его руку. Её ладонь была тёплой и мягкой, и Никита, сам не заметив как, вцепился в неё, словно в спасательный круг. Они сидели так долго — тётя Лена плакала, тётя Рита стояла у окна, прямая, как струна, и только желваки ходили на её скулах, а за окном шёл дождь, серый и бесконечный, как сама скорбь.
Потом Маргарита подошла ближе и положила ладонь ему на плечо. Её рука была тяжёлой и уверенной.
— Ты будешь жить с нами, — произнесла она тоном, не допускающим возражений. — Дом у нас большой, места хватит. Ни о чём не думай. Мы позаботимся обо всём. Ты — наша семья. Единственная, что у нас осталась.
— Единственная… — эхом повторила Елена, и в этом слове было столько нежности и горя одновременно, что у Никиты сжалось сердце.
Две недели спустя он переступил порог их загородного особняка.
Машина — чёрный внедорожник Маргариты — свернула с трассы на частную дорогу, обсаженную соснами. За очередным поворотом открылся дом. Никита ожидал увидеть что-то роскошное, но реальность превзошла все ожидания. Трёхэтажный особняк из белого камня возвышался среди вековых деревьев, словно маленький замок. Широкая терраса с колоннами опоясывала первый этаж. Над ней, на втором этаже, тянулся балкон с коваными перилами. Третий этаж венчала мансарда с панорамными окнами. Вокруг дома раскинулся ухоженный парк: газоны, подстриженные кусты, клумбы с розами, ещё не увядшими в эту тёплую осень.
— Здесь мы живём, — сказала Маргарита, заметив его ошарашенный взгляд. — Лена занимается домом, я — своими салонами. Территория большая, есть бассейн с подогревом в отдельном павильоне, сауна, бильярдная. Тебе здесь будет комфортно.
— Я не привык к такому, — честно признался Никита.
— Привыкнешь. — Она усмехнулась уголком рта. — Это твой дом. Теперь — твой.
Входная дверь открылась. Из дома на террасу высыпали три девушки, и Никита невольно залюбовался ими. Все разные, все по-своему красивые. Первая — брюнетка с длинными волосами, заплетёнными в косу, в простом светлом платье. Она улыбалась застенчиво и чуть сжимала пальцы, словно не зная, куда их деть. Вторая — спортивная шатенка с короткой стрижкой, в обтягивающих лосинах и топе, открывавшем рельефный живот. Третья — золотоволосая, с мягкими вьющимися локонами и чуть рассеянным взглядом; её руки были испачканы синей краской.
— Это наши дочери, — произнесла Елена с тёплой улыбкой и указала на брюнетку: — Анна. Моя старшая. Ей двадцать шесть, учится на медицинском. Умница.
Анна подошла и осторожно, почти робко, обняла Никиту. От неё пахло чем-то цветочным — может, ромашкой? — и её волосы, коснувшиеся его щеки, были мягкими, как шёлк.
— Добро пожаловать, Никит, — сказала она тихо. — Я рада, что ты теперь с нами.
Он пробормотал что-то вежливое, чувствуя, как краска заливает щёки. Анна была красива той тихой, спокойной красотой, которая не бросается в глаза, но проникает в душу. У неё были тонкие черты лица, большие карие глаза и плавные, мягкие движения. В ней угадывалась порода её матери — та же женственность, та же внутренняя теплота.
— А это Дарья, — Маргарита кивнула на спортивную шатенку. — Моя старшая. Двадцать восемь лет. Фитнес-тренер. Если захочешь накачать мышцы — она тебе поможет.
— Привет, мелкий! — Дарья шагнула вперёд и хлопнула его по плечу с такой силой, что Никита едва устоял на ногах. — Ничего, очухаешься! У нас тут не скучно.
Она рассматривала его с откровенным любопытством, без тени смущения. Глаза у неё были зелёные, дерзкие, а фигура — подтянутая, атлетическая: широкие плечи, узкая талия, длинные ноги с рельефными икрами. Обтягивающая одежда не оставляла простора для воображения, и Никита невольно отвёл взгляд.