Алекс Коваль – Счастье с доставкой на дом (страница 97)

– А ты?

– Я поехал в отдел, нужно дать показания по делу Ростовцева и Красильникова. Как долго меня там будут мурыжить, не представляю, но уже все. Все закончилось, Лада, – целует меня в лоб Рома. – Закончилось, – повторяет и обнимает. – Все теперь будет хорошо. Я приеду к вам сразу же, как освобожусь.

Все внутри отчаянно протестует против расставания. Пусть и недолгого, но как есть. Однако вторая половина меня жаждет увидеть детей и убедиться, что с ними все в порядке. Иначе я не успокоюсь и места себе не найду.

Я забираюсь в салон, на заднее сиденье и перед тем, как закрыть дверь, прошу:

– Только больше не влипай в истории, пожалуйста! Возвращайся на этот раз быстрее, а…

Бурменцев улыбается. Не отвечает. Вместо этого срывается с моих губ быстрый поцелуй. А потом еще и еще один, крепкий и жадный. Шепчет:

– Люблю тебя.

Не дав мне ответить тем же, отстраняется и кивает Петру:

– В квартиру ее, Петь. И проводи ее до двери, будь другом.

– А как же ж…? – удивленно улыбается водитель. – Это что же…?

Мои щеки начинают полыхать румянцем. Под взглядом Петра я тушуюсь и, скорее, пищу, чем говорю:

– Добрый день, Петр. Рада вас видеть.

– Добрый, Услада. И я рад. Безумно рад!

– Ты спрашивал, где живет Синичкина, – подмигивает Рома водителю, – со мной живет. Далеко я ей упорхнуть не дал, – заявляет гордо.

Петр коротко хохотнул. Рома бросил в мою сторону еще один приободряющий взгляд, обещая, что непременно вернется, как только, так сразу. Закрыл дверь. Стоял, провожая нашу машину взглядом до самого поворота. И только когда его фигура скрылась из виду, я устало опустила голову на подголовник, растирая ладонями лицо.

Кажется, все.

Неужели эти два эмоционально неподъемных дня подошли к концу?

Нет, Услада. Пока еще нет. Вот когда я увижу детей, а вечером они увидят Рому, когда мы вместе поужинаем, а потом уснем в обнимку, вот тогда да. Тогда точно можно будет выдохнуть.

Рома

– Ты, главное, держи себя в руках, – просит Михаил, когда мы поднимаемся на крыльцо участка. – Тебе административка за его сломанный нос совсем ни к чему.

Эта скотина пытался детей моих похитить, как тут себя держать в руках? Его в асфальт закатать мало, а мне тут про какие-то руки заливают.

– Я спокоен, – заверяю нового знакомого вопреки внутреннему состоянию обжигающе холодной ярости.

– Вижу я, ага. Спокойствие твое.

Ничего не отвечаю.

Молча иду туда, куда покажут. Прямо по коридору и в конце налево. Третья дверь справа. Прямиком к главному следователю. Слушаю в пол-уха, что мне докладывает Нинкин друг по поводу того, что им двоим удалось выпытать у виновника ДТП, и похрустываю челюстями. Не от того, что мне говорят, что “в идеале”, по плану Ростовцева, два дня назад я должен был “двинуть кони”. А от того, что руки чешутся. И почесать их очень хочется о рожу Красильникова. Готов молиться всем, кому только можно, чтобы такая возможность представилась, но даже не успеваю начать.

Эдика под конвоем выводят прямо нам навстречу. Ели волочащего ноги, с заплетающимся языком и бегающим взглядом наркомана. То он пытается вырваться, то ржет как конь, то начинает чуть ли не слезно умолять его отпустить мужика в форме, ведущего его под руку. Жалкое зрелище.

Но самой червивой вишенкой на сгнившем торте было долетевшее до моих ушей:

– Да это же я к своим детям… первый раз за пять лет! Ну, мужик, ты чего…

Я аж остановился. Внутри резануло.

Михаил тоже замер на полуслове по среди коридора. Проследил за моим взглядом и недовольно поджал губы. Выругался себе под нос, когда пьяный взгляд бывшего подающего надежды программиста сфокусировался на мне:

– О-о! Палач прибыл. Сажать будешь, да? Большой босс!

Я до боли сжал челюсти. Дернулся в сторону Красильникова, но Михаил заступил мне дорогу.

– Спокойно, Ромыч.

– Мих, куда вот этого? – дернул Красильникова за руку “конвоир”. – На допрос? Так он еле тикает. Ахинею какую-то всю дорогу несет. Сдается мне, мы в таком состоянии от него даже имени его не добьемся.

– В обезьянник закинь, пусть проспится. А вообще, знаешь, погодь, – ухмыляется Михаил, – дай мне его на пять минут.

– Чего? Не положено…

– Знаю я, что и как у нас тут положено. Сгоняй вон, воды потерпевшему притащи. И заодно чего-нибудь холодного захвати. На рану приложить. А я покараулю, – бросает в мою сторону взгляд Нинкин друг.

– На какую рану? – тупит мент. Но после многозначительного взгляда явно старшего по званию поджимает губы и неодобрительно качает головой.

– Поласковей с ним. У вас две минуты.

– Э-э-э, – вопит Красильников, – мужики, че происходит?

Понятливый конвоир Красильникова “отлучается” за водой для “потерпевшего”, то бишь меня, а мой провожатый демонстративно отворачивается, мол, если что, я не при делах.

Понял, не дурак.

Красильников охнуть и дернуться не успевает, как я хватаю его за грудки, вжимая спиной в стену.

– Пусти меня! Слышь!

– Слышу, – рычу в лицо этой обезьяне, – а теперь ты уши свои навостри и послушай меня.

– Пусти, говорю! – пытается вывернуться горе “папаша”, но я даже с одной “подбитой” рукой гораздо сильнее, чем его трепыхающееся под градусом тело.

– Убить тебя мало за сегодняшнее, зверюга ты неотесанная. Каким надо быть козлом, чтобы детей мелких напугать! Ты за все получишь сполна, это я тебе обещаю. Карьеры тебе не видать, так же, как и свободы. И предупреждаю только раз, Красильников! Чтобы я больше в жизни ни слова, ни вздоха, ни сообщения от тебя не получал. Ни я, ни моя семья, ты меня понял? – встряхиваю, долбанув того затылком о стену. – К детям не суйся, Ладу не смей трогать. Забудь про их существование.

– Хрен тебе! Они мои! – брыкнулся остаток гордости в этой пропащей туше. – Мои дети!

– Мои. Отцом они зовут меня. А ты, если рыпнешься и попытаешься влезть в нашу семью – сильно об этом пожалеешь, это я тебе обещаю. У тебя на них никаких прав, Красильников, ни моральных, ни документальных. Лучше сиди и не высовывайся.

– Гад!

– Я все сказал.

Дождавшись, когда до хмельного сознания дойдет услышанное, разжимаю пальцы, выпуская из захвата воротник куртки Красильникова. Уже разворачиваюсь, собираясь идти дальше, когда зверь внутри меня неожиданно дергается и встает на дыбы. В спину летит:

– Сволочь ты, Бурменцев! Вот Ладка узнает, как ты меня запугивал, и…

И что будет тогда, договорить он не успевает. Рука моя сама собой поднимается и со всей дури врезается в скулу Красильникова. Не устояв на ногах, пропащий для общества человек скатывается по стенке задницей на пол. Я морщусь от прострелившей в сломанной руке боли. А за спиной слышу:

– Что с ним? – от подоспевшей пары крепких служителей правопорядка.

– Да так, на косяк налетел, – бросает Михаил. – Бывает по синьке. За решетку его, парни, – хлопает меня по плечу Нинкин друг.

Я благодарно ему киваю и, бросив уничижительный взгляд на захлебывающегося собственным ядом Красильникова, с садистским удовлетворением захожу в кабинет следователя.

Вот теперь точно все. Пар я выпустил, можно и конструктивно побеседовать со следствием.

***

В отделе меня продержали дольше, чем мне бы того хотелось. “Послужной список” Ростовцева оказался настолько внушительным, что пока дал разъяснения по всем “пунктам”, на улице стемнело.

Выйдя из участка, я тут же вызвал такси и отзвонился Нине с Демьяном. Сначала рассказал все в подробностях одной, потом поделился своей насыщенной “дневной программой” с другом и телефон убрал в карман пальто, уже когда такси заворачивало во двор.

– Холодает опять, – пробасил водитель. – Говорят, всю следующую неделю тридцатник будет, – пожаловался, принимая у меня купюру.

– На то она и зима, – улыбаюсь я возможности “поболтать” о чем-то мирском.

– Зима-зима, одни проблемы от нее… – начинает и дальше “гнуть свое” водила, а я отвлекаюсь, бросая взгляд в окно. Сначала и не сообразил, что повернулся на звук. А точнее, на смех. Зато когда до меня дошло, разулыбался, как дурак, зацепившись взглядом за картинку, греющую душу в любую лютую зиму.

Лада.