Алекс Коваль – Счастье с доставкой на дом (страница 83)
– Это истеричное.
– Ладно, держи меня в курсе.
– Хорошо, – бросаю и отключаю телефон, пряча его в карман.
Оглядываюсь. В такое время в коридоре малолюдно. Но на мое счастье, на глаза попадается медсестра в униформе, которая решительно топает к стойке администратора.
Я, не теряя ни минуты, подлетаю к ней и уже готова прорываться с боем и уговорами, но видать, мое бледно-зеленое лицо и опухшие от слез нос и глаза заставляют ее смилостивиться. А после того, как я на вопрос:
– Кем ему приходитесь?
Решительно отвечаю:
– Жена.
Девушка бросает:
– Ждите тут.
И куда-то уходит.
Я меряю нервными шагами коридор, пытаясь унять барабанную дробь сердца, и кусаю губы, моля всех, кого только можно, чтобы врач дал добро. В груди шторм, буря и землетрясение. Страшно, волнительно, меня накрывает попеременно то паникой, то истерикой. Хочется то смеяться, то рыдать и выть в голос, поэтому приходится прикусить губу и держать себя в руках. По новостям сказали, что водитель жив.
Жив…
Это уже хорошо.
Рома…
Бурменцев, знал бы ты, как я боюсь тебя потерять, а ведь я, дура, даже в любви ему признаться не успела!
Что значит “не успела”, Синичкина?!
Точно дура!
Идиотка безмозглая!
Такая формулировка мысли, будто его нет, а он есть! И все будет хорошо! Все должно быть хорошо! Обязано! Я девочка, и я верю в добрые сказки со счастливым финалом, где добро и любовь побеждают зло!
Верю!
Знаю!
Мне кажется, прошла целая вечность, прежде чем я увидела, как с другого конца коридора ко мне вышагивает уже знакомая медсестра, шурша тапками.
Сорвалась с места. Уже было кинулась к ней навстречу, но тут…
Запнулась.
Чуть носом пол не пробороздила, чудом удержавшись на своих хлипких трясущихся конечностях. Медсестра по коридору шагала не одна. И этого человека, к сожалению, я запомнила после одной встречи слишком хорошо…
Вот только что он тут забыл и почему его еще не закрыли за стальной решеткой в ожидании отбытия в места не столь отдаленные – вот это вопрос!
– Доброй ночи, Услада.
Ужасный. Противный. Мерзкий тип! И сейчас он, с нарочито вежливой, скользкой, как все его существо, улыбкой, останавливается напротив меня. Щелкает каблуками своих крокодиловых ботинок, по-деловому закладывает руки в карманы черных брюк и задирает щетинистый подбородок, мол, я смотрю на тебя свысока, девочка.
Отвращение горечью выступило на языке, и я поморщилась. Воспитания моего не хватило, чтобы удержаться, спросила ровно, стараясь, чтобы ни капли волнения не увидел этот индюк:
– Степан?
– Рад, что вы меня запомнили, Услада, – кивок.
Еще бы я тебя не запомнила! Сколько раз в мыслях перекручивала твою презренную фигурку в фарш на котлеты – уже со счету сбилась!
Сальный взгляд проходит по моей фигуре от макушки до пят. И вроде Ростовцев еще ничего не сделал, а ощущение, что на меня чан с помоями вывалили, хочется срочно в душ и отмыться. Желательно с хлоркой!
– Я вас оставлю, – говорит, заискивающе улыбнувшись Ростовцеву, медсестра и уходит, потупив от меня взгляд.
Я с трудом держу себя, чтобы не плюнуть ей в след. Предательница!
Возвращаю свое внимание на фигуру, перегородившую мне дальнейший путь, и сжимаю ладони в кулаки, впиваясь ногтями в ладошки. Боль отрезвляет. Хватит хороводы водить, спрашиваю прямо:
– Где Рома?
– С ним все более чем хорошо.
– Я хочу его увидеть.
– Боюсь, это будет сейчас неуместно, Услада.
– Неуместно? – охаю я от подобной наглости. – Неуместно – это когда такой подлый вор, как вы, Степан, ошивается в больнице рядом с человеком, который вас считал другом много лет и которому вы нож в спину всадили! – рычу я. – Вот это неуместно!
Ростовцева перекосило от злости. Лицо его побагровело и раздулось, как воздушный шарик, перекачанный гелием. Кажется, вот-вот рванет.
– Держи свой острый язык за зубами, девчонка! Ты рядом с ним без году неделя. Ни прав, ни черта не имеешь. Я его друг, человек, который знает его столько, сколько тебе лет. А знаешь, сколько у Бурменцева до тебя таких наивных душ было? Десятки!
Если какое-то у меня в сердце и дрогнуло сомнение касательно Ромы, то едва-едва. Дрогнуло и тут же лопнуло, как мыльный пузырь. А этот пингвин, наслаждаясь своим выдуманным превосходством, продолжал, как ему, очевидно, казалось, добивать с ехидной ухмылкой:
– Так что не воображай, что ты и твои, как там? Синички? Что вы какие-то особенные. Просто мимо проходящая станция. Твое время прошло, Услада Синичкина. Пора уступить место новой безмозглой курице, которая на его красивые слова поведется. Имей гордость уйти с достоинством.
До тошноты противно. Ощущение, будто я в зловонный клей вляпалась.
Погодите, что он там сказал? Уйти с достоинством? Безмозглая курица?
– Это вы про свою сестру, Степан, надо полагать?
Браво мне, голос не дрогнул.
Ай, да Услада!
Зато Ростовцеву будто пощечину засадила.
– Убирайся отсюда по-хорошему, Синичкина! Ты ему не нужна. Как думаешь, почему первым делом в больнице оказался я, а не ты? Ты эпизод! Мелкий и незначительный. Смирись.
– Я вам не верю, – улыбаюсь, качая головой. – Вы еще за свое поплатитесь. Я не понимаю, почему Рома не выкинул вас взашей до сих пор, но ни единому слову не верю!
– А если я скажу тебе, что первым человеком, которого твой Рома пожелал увидеть, когда пришел в сознание, была моя сестра, что ты на это скажешь?
– Скажу, что лапша на моих ушах уже не помещается, а врете вы так же наивно и по-детски, как мои пятилетки.
Ростовцев взревел. Молча. Но по глазам, что чуть не выкатились из орбит, было видно, как его раскочегарили мои слова. Занес руку, замахиваясь, я отшатнулась. Сжал кулак и со всей дури впечатал его в стену, по правую руку от меня.
Я вздрогнула. Внутренне. Очень надеюсь, что ему полегчало и он себе чего-нибудь сломал! Гордость, например.
– Бить женщину? Как благородно! Сестру тоже силой в больницу притащил, да?
– Ты забываешься, девчонка! – злющим чертом сделал выпад в мою сторону Степан, нависая бурой от злости скалой и хватая меня за шкирку. Бедный пуховик жалобно скрипнул. Вот только я не колыхнулась на этот раз.
– Где Рома?
– Он не хочет тебя видеть, наивная ты дурочка, Синичкина.
– Не верю!
– Так бывает. Взрослый дядя наигрался в благодетеля, – ухмыльнулся Ростовцев. – На жалости счастье не построишь, Услада. Все, сказка закончилась. Он отправил меня передать, чтобы ты убиралась из его жизни и желательно, как можно быстрей.
– У Бурменцева есть свой язык и смелость, чтобы сказать мне это прямо в лицо! В отличие от тебя, он за юбками не прячется!