Алекс Коваль – Счастье с доставкой на дом (страница 80)
Злюсь, от бессилия рычу, сжав зубы и отбрасываю мобильный на кухонный стол. Мельтеша по кухне, вцепляюсь пальцами в волосы, готовая их рвать!
Нервы, нервы, нервы…
Я не понимаю, что со мной происходит, все тело превратилось в одно дрожащее бесцветное желе. Ног не чувствую, рук не чувствую, то в жар, то в холод бросает, истерика накатывает, паника своими липкими тисками держит за горло. Не выпутаться!
Пять часов…
Пять! За окном уже ночь.
Рома молчит, а я не могу найти себе места с самого его отъезда. Ничего не понимаю!
Срываюсь, хватаю телефон и, кусая губы, набираю еще раз. Ничего не меняется. Снова абонент совсем не абонент…
Где же ты, Рома? Ну, ответь же!
– Мам!
– Там щенок, мам!
Влетают на кухню дети, тыкая пальцами в сторону двери.
– Может быть, соседи завели, – отвечаю, стараясь хоть при синичках держать себя в руках. Незачем им поддаваться такой же, как я, панике. Больше чем уверена, что с Бурменцевым все хорошо, он скоро приедет, и я забуду эти пять часов, как страшный сон. И вообще, еще рано бить в колокола. Вот если бы день, то да, а тут…
Но пять часов он и обещал звонить! А Рома никогда не пускает слов на ветер. Нет, кончено, он мог забыть, закрутиться или заработаться, но…
Черт!
Синичкина, давно ли ты превратилась в мнительную истеричку, выкручивающую пальцы по поводу и без?
– Нет, мам, ну же, – дергает меня за кофту Лев. – Он плачет.
– Кто плачет?
Ничего не понимаю! Я, похоже, ко всему прочему сегодня еще и отупела. Браво, мать!
– Щенок, – пристраивается с другой стороны Маруся, – который в коридоре.
Какой щенок? Откуда вообще здесь взялся щенок? Вот при всей моей любви к детям, мне сейчас совсем не до собак. Я сама, как собака, на измене сижу и уже скулить готова!
– Ему стр-рашно одному, мам.
– И он кушать хочет.
– Так, с чего вы это взяли? – присаживаюсь на корточки, заглядывая по очереди в серые обеспокоенные глаза синичек. – Вам наверняка просто показалось. Он же маленький, скулит вот и кажется, что плачет, – пытаюсь успокоить свою банду, – сейчас хозяева вернутся и заберут его. Все будет хорошо, слышите?
– Нет у него хозяевов, мам! – нахмурилась Маруся.
– Хозяев, Маш.
– Все равно нет!
– Его бр-росили, – подтянулся грозно настроенный Левушка.
М-да, похоже, сегодня Венера в Юпитере или Сатурн не в том подъезде, или еще фиг знает что и где, потому что дети, как и я, дерганные и успокаиваться не желают. Магнитные бури? Ранее весеннее обострение в январе? Не знаю! Но мне все это не нравится от слова “совсем”.
– Он никогошный, – старательно выговаривая “новое” словечко, насупился Лев. – Честно-честно!
– Нико…что?
– Ну, один, мам. И ему холодно и очень гр-рустно! – топнул ногой сынок.
– Не может такого быть, Лев. Исключено.
– Может! Пойдем. Пойдем, пожалуйста! – тянет меня за одну руку.
– Скорее, – хватает за другую Маруся, – надо ему помочь, мам!
Да кому помочь?
Что, ёшкин кот, происходит?!
Я в состоянии потерянной сомнамбулы послушно иду за детьми. Всерьез начинаю подумывать о том, чтобы выпить валерьянки или чего-то успокоительного. Пульс явно лупит раза в два выше нормы, а такая неадекватная мать при наличии двух пятилеток – равно проблемы.
Да еще и у синичек моих какие-то галлюцинации! У нас что, коллективное помешательство?
Но думала я так ровно до того момента, как оказываюсь у двери, из-за которой в подъезде действительно было слышно скулеж. Тихий, совсем слабенький, если не прислушиваться, то и не уловить звук.
– Вот, смотр-ри, мам.
– Вон там, видишь, там хвост торчит, видишь, да?
Лев с Машей подбегают к экрану видеодомофона, тыча пальчиками в картинку. Тот оказывается включен, а рядом с ним стоит табуретка, которую притащили мои проныры.
Я охаю, радуясь, что они хотя бы догадались не открыть дверь! И действительно улавливаю на грани обзора камеры, как мелькает маленький хвостик. Вот же…
Убедившись, что в подъезде никого нет, открываю и оглядываюсь.
Сидит. Маленький совсем, беленький. Поскуливает. Сердце сжимается, какой брошенный кроха! Щеночек, похоже, лабрадор, хоть и разбираюсь я в них скверно. Только вот откуда он тут взялся – непонятно. Ни души в подъезде!
Неужели кто-то из соседей так кощунственно поступил с “ребенком”, выкинув, даже не церемонясь, ночью в холодную зиму? Спасибо, что хоть в подъезд, а не сразу за его пределы.
– Он плачет, мне его жалко, мам, – шепчет Левушка. – Можно его пожалеть, м?
– Давайте его заберем? – выглядывает у меня из-за спины Маруся. – Мы честно-честно будем сами за ним убирать, мамуль.
– И гулять будем, пр-равда. И игр-рать. И ко-рмить мы сами его будем.
– А убирать кто за ним будет?
Переглядываются.
О-о-ох…
Дети делают к животинке шаг, а он или она, заприметив “живые души”, испуганно жмется попой к стенке. Точно плачет. Хорошенький до невозможности, аж в груди давит. Место истеричной паники занимает жалость. Мое сердце таких картинок никогда не могло выдерживать спокойно, дети и животные всегда были для меня святым. Но взять его в дома…
Окстись, Синичкина!
Только успеваю подумать, что вот в данный момент мне еще собаки не хватало для полноты картины, как хвостатая попа, осмелев, делает к нам с детьми шаг. Стуча когтистыми лапками по бетону, подступает.
Дети, дернувшись к нему навстречу, снова умудряются его спугнуть.
Я вздыхаю.
– Так, стоп! Синички, ну-ка, не пугайте его, и так весь трясется, сердце сейчас остановится.
– Он умрет? – наполняются слезами глаза Маруси.
Браво, Лада. Просто браво!
– Это выражение такое, Маш. Никто не умрет. Давайте бегом в квартиру.
– Мы что, его бр-росим, что ли?
– Нет, я сама его заберу, Лев. Давайте-давайте, – подталкиваю в спину малышню в сторону открытых дверей квартиры. – Идите!
Дети переглядываются. Послушно отступают. Демонстративно переступают порог и, сложив рученьки, ждут. Смотрят на меня своими умоляющими серыми “бусинками”, и мне не остается ничего, кроме как смириться.
С нервным смешком думаю: вот же Бурменцев будет счастлив, когда вернется и поймет, что помимо трех шебутных птичек ему на голову еще и щенок свалился. Полный семейный комплект! Но, по крайней мере, приютим, накормим и обогреем, а уже потом решим, что с ним делать дальше. Да и будет способ отвлечься от мыслей о Роме, который до сих пор молчит…