– Сестренка моя младшая вернулась на родину после учебы. А у них любовь-морковь и все дела. Он разве вам не говорил? Я как раз его здесь и ищу, не смогли дозвониться со Стеф. На ужин семейный ждем его, а он трубки не берет, – хохотнул Степан, продолжая с каждым новым словом втаптывать меня со своими глупыми надеждами все дальше в землю. – А, вот и он…
Я подняла взгляд, как загипнотизированная. В глаза будто тонну песка насыпали. Усилием воли приказала себе ни в коем случае не реветь, когда увидела спешащих к нам Рому и синичек. И если первый с каждым шагом все больше зверел, то дети с радостным:
– Мам, ты купила какава?! – совершенно не понимали, что тут на их маленьких глазах разворачивается очередная драма жизни их непутевой глупой матери.
Глава 14
Рома
– Лада.
Зову.
Наверное, раз пятый за прошедшие пару минут.
Тишина.
– Синичкина, ты меня слышишь?
Ноль реакции. Как будто она вообще не здесь, не в машине, не со мной.
Я отвел взгляд от дороги, притормаживая на светофоре, и посмотрел на девушку. Взгляд стеклянный в одну точку прямо перед собой. Губы кусает снова – значит, волнуется или думает, а на оклик ноль эмоций. Никакой реакции на мой голос. Даже дети пару минут назад у нее что-то спросили, а она промолчала.
Я протянул ладонь, перехватывая ее пальцы, вцепившиеся в лямку рюкзака. Сжимая. Привлекая к себе наконец-то внимание.
Получилось.
Девчонка вздрогнула. Глаза подняла на меня, посмотрела долго и молча. Ладошку отдернула. Да тут же отвернулась.
Невыносимо захотелось взять и хорошенько ее за воротник пушистый встряхнуть! Растолкать. Растормошить и заставить сделать хоть что-то! Ненавижу Ладу-зомби. Терпеть не могу, когда она вот такая. Восковая фигура без эмоций. Мне нужна моя: живая, энергичная, веселая, бесконечно болтающая и краснеющая Услада, а не это привидение с очаровательными глазами в пол-лица и бледностью, как у умертвия.
– Синичкина, поговори со мной.
– О чем?
– Например, что происходит? – пошел я в наступление, чувствуя, как напрягается каждая гребаная мышца. Это же Услада. Если она закрылась в себе и своей голове, шансы ее оттуда достать практически нулевые.
– Все хорошо, – бесцветным голосом заявили мне.
– Ни черта не хорошо! Я же вижу.
– Дядя Рома, не р-р-ругайся. Это плохое слово.
– Прости, Лев. Очень плохое. Я больше не буду, – бросил взгляд на притихших детей в зеркало заднего вида и, тут же понизив громкость, спросил:
– До встречи с Ростовцевым ты была живая, горела буквально. Что случилось потом? Не замыкайся, слышишь? – попытался снова ее руку перехватить, тщетно. Меня просто мягко, но уверенно “отбрили”. – Что бы этот ск…, – чуть не выругался снова, вовремя “переобуваясь”, – Степан тебе не сказал, не молчи, не надумывай, не варись в собственной голове, у тебя это дерьмово получается, Услада.
– Мам, а “дерьмово” – это плохое слово?
– Да, Маша, – охнула Лада, наконец-то хоть какие-то признаки жизни подавая. – Плохое! Забудь это слово! – полный негодования взгляд в мою сторону.
Ну, уже что-то.
Может, мне начать тут трехэтажный мат городить, чтобы она на меня внимание обратила и хоть какие-то признаки жизни начала подавать? Детям – пополнение словарного запаса. Взрослым – какой-никакой коннект.
– Ничего я не варюсь, – бросила уже мне Синичкина.
– Варишься. Молчишь. Дуешься. В ту ночь ты сказала мне, что не любишь, когда я хмурый и без настроения. Так вот, аналогично, слышишь? Тебе дуться совсем не идет, – попытался пошутить. Лада лишь плечами пожала, пряча руки в карманы пуховика. Отгораживаюсь окончательно всеми возможными способами.
Зашибись!
Я тихонько начинаю закипать. Что этот паршивец ей такого взболтнул, что она теперь сидит сама не своя? Про меня, про работу, про Стеф? Убью гада!
“Я увидел его, еще когда мы с детьми стояли в очереди, чтобы сдать коньки. Дети между собой выясняли, кто будет первый, а я наблюдал за Степой, шныряющим по площади в толпе. Фанатом катка и простых “мирских” увеселений Ростовцев никогда не был, тем удивительнее было встретить его здесь.
Удивительно и паршиво одновременно.
Вывод напрашивался сам собой – ищет меня. И, очевидно, он увидел нас с Ладой вместе. Вот только я не думал, что он решится подойти к девушке. Тем более, что лично они не знакомы. Да и заочно, он только пару раз по несчастливой случайности оказывался рядом, когда я либо разговаривал с Ладой, либо с Ниной о Ладе. Никакой конкретики. Ни черта он о ней не знал. Я думал…
Но этот баран оказался упрямей, чем я предполагал.
Я уже всю голову сломал за последние пару дней, какую гребаную игру ведет семейка Ростовцевых – ответа не находил. Думал, поиграют, побесятся, поймут, что без толку, и отстанут. Но чтобы вот так, беспардонно совать свой нос в мое “личное” – это было сверх наглости. Неужели Степан за столько лет условной “дружбы” не понял, что я страшно не люблю, когда покушаются на мое? А Синичкины – мое. Личное и, мать его, сокровенное!
В общем, уже тогда я был в полном недоумении и начал злиться. Пыл остужали только дети. Хоть и внутри все вскипело.
А к тому моменту, когда мы с Марусей и Левушкой подошли к столику, желание врезать Ростовцеву перекрыло все другие. Потому что он явно уже успел что-то Ладе сболтнуть. Она буквально сжалась вся. Нос повесила. Пять минут назад она улыбалась мне так, что я готов был душу дьяволу за эту улыбку продать! Глаза сияли, горели, она буквально каждой клеточкой тянулась ко мне. Летала на этих гребаных коньках! Я это видел и чувствовал так остро, как никогда. А теперь смотрит настороженно, задумчиво, испуганно. Самое, мать его, страшное – разочарованно. Будто я ей нож в спину всадил. Ни больше, ни меньше.
– Лада, все хорошо? – голос мой зазвенел от напряжения. Руки сжались в кулаки, когда она неуверенно кивнула. И тут же потупила взгляд.
Если бы не дети… Клянусь, если бы не синички, я бы не удержался и прямо здесь подправил Ростовцеву его длинный излишне любопытный нос! Не знаю, за что, зачем и почему, но сам факт того, что он посмел к ней полезть в обход меня – заводил жутко.
– Ромыч, привет! – включил дурака Степан, протягивая руку.
Я проигнорировал сей “широкий” жест. Обошел столик, встав так, чтобы Лада с детьми оказалась за моей спиной и, особо не церемонясь, полюбопытствовал:
– Ты какого черта здесь забыл, Ростовцев?
Друг растерялся. Хохотнул. Взглядом с меня на Ладу стрельнул и руку отпустил.
– Я звонил, ты не берешь трубку.
– Если не беру, значит, занят, что непонятно?
– Чем? Катанием на коньках? У нас сорвалась пара крупных сделок, а ты тут развлекаешься?
– Ты в мои секретарши заделался? Или тебе пора напомнить, что это ты на меня работаешь, а не наоборот? Долго вакантным место финансового директора не будет.
Ростовцев побагровел. Пятнами пошел до самой шеи. Пробурчал:
– Как лучше же хочу. У нас хвосты остаются к концу года.
– Я твоего мнения не спрашиваю.
– Мам, горячее какава, – услышал шепоток за спиной, оглядываясь.
– Дуй, Марусь.
Лада возится с детьми. До нас им дела нет.
Я развернулся и, поймав раздражающе любопытный сальный взгляд Степана в сторону девушки, бросил:
– Глаза не сломай, – что на него подействовало, как пощечина. Собеседника аж подбросило. Меня и самого не хило удивил тон, который никогда в жизни я не применял по отношению к так называемым друзьям. Но, видит бог, настоящие близкие так себя по-свински не ведут.
– В общем, я не по этому поводу подошел. Тут мимо проезжал, машину увидел. На ужин тебя позвать хотел, – поджал губы Степан. – Семейный.
– Ты прекрасно знаешь мое мнение по поводу ваших семейных ужинов.
– Стеф…
– И Стеф то же самое передай.
– Ну, как знаешь, – еще раз стрельнул взглядом в сторону Лады Ростовцев.
По-моему, из моего рта вылетел недовольный звериный рык. Мой внутренний собственник взбунтовался и требовал крови. Свежей. И голову. Обидчика Синичкиной.
В итоге, не сразу, но до Ростовцева дошло, что он тут как пятое колесо у телеги. То есть – на хрен не нужен.
Степан ушел, гордый и обиженный петух. Рассыпаясь в улыбках Ладе и детям, которым, по-моему, он не понравился. А Лада так и осталась замороженная и без настроения.
