Алекс Кон – Джентльмен. Уроки прикладного этикета (страница 6)

— Поверьте, эти две дамы обошлись мне дороже всех замков в этом доме, — Вейсс тонко улыбнулся. — Они великолепно выглядят, чудовищно выносливы и совершенно лишены сантиментов, совести и стыда. Идеальные секретарши — или телохранители.

Я оценил масштаб назревающих неприятностей и невольно присвистнул.

— Послушайте, Вейсс, я, конечно, ценю хороший сервис, но вы явно перепутали деловую встречу с закрытой вечеринкой. Боюсь, я вынужден отклонить предложение — я по старинке предпочитаю тех, у кого сердце бьется само по себе. Да и время для утех, прямо скажем, не самое подходящее.

Пока они сокращали дистанцию, я едва заметным движением большого пальца нажал на крохотную выемку на широком браслете под левым манжетом. Воздух вокруг моих ладоней завибрировал, наливаясь озоновым холодком — «Нитерез» проснулся. Против живых он бесполезен, но тонкую магическую привязь нежити он перекусывает как кухонные ножницы нитку.

Первая красавица полоснула когтями там, где мгновение назад была моя шея. Вторая зашла снизу, пытаясь перебить мне колено. Техника у них была отменная, но они явно привыкли к противникам, которые дерутся честно. Я не стал изображать мастера фехтования. Просто швырнул в глаза «левой» горсть табака из табакерки на краю стола, а сам, резко пригнувшись, всадил каблук в подъем её подруге.

— Почему женщин так обижают отказы? — пропыхтел я.

Перехватив запястье ослепшей девицы, я с хрустом впечатал локоть ей в переносицу. Браслет коротко и зло щелкнул — магическая искра прошила череп куклы, разрывая её связь с хозяином. Тело мгновенно обмякло. Вторая попыталась вцепиться мне в горло, но я использовал старый добрый метод: резкий удар открытой ладонью в ухо, а затем — мощный пинок в коленную чашечку. Неэстетично, зато эффективно. Еще один сухой щелчок артефакта, и «муза» отправилась в полет прямиком в книжный шкаф. Всё было кончено за десять секунд. Я выключил браслет и брезгливо отряхнул рукава камзола.

— Вейсс, ваш вкус в женщинах так же специфичен, как и ваши замки. Сильны, спору нет... Но им не хватает воображения. И защиты от элементарных полевых деструкторов, — я выразительно постучал по своему запястью. — Видите ли, ваша «чудовищная выносливость» — всего лишь вопрос качества магической прошивки. А в Оксфуте, как вы сами заметили, на всём принято экономить. Вас, конечно, следовало бы прикончить за такое, но вам повезло — шестой пункт моего личного кодекса гласит: «Убийство по средам портит цвет лица и карму». Ну что, договариваться будем?

— Будем, — Вейсс выдохнул это слово. — Вы победили. Видимо, мои инвестиции в безопасность действительно требуют пересмотра.

Он медленно подошел к сейфу. Его пальцы быстро отстучали комбинацию. Раздался тяжелый, сытый щелчок, и стальная дверь неохотно отвалилась в сторону. Я заглянул внутрь и удивленно приподнял брови.

— И это всё? — я извлек на свет два тощих кошеля и охапку свитков. — Послушайте, Вейсс, я начинаю всерьез переживать за престиж вашей профессии. Некромантия — это же золотое дно! Где фамильные бриллианты? Где золотые коронки? Глядя на ваш бюджет, я начинаю думать, что вы не грозный чернокнижник, а прокуратор обнищалого монастыря.

Вейсс обернулся, и в его глазах вспыхнул сухой, мертвенный огонек.

— Богатые покойники предпочитают покоиться в освященной земле под присмотром десятка инквизиторов! А мне достаются крестьяне, у которых из ценностей только вши и долги! Вы понятия не имеете, как дорого и сложно достать качественный материал!

— Прекрасно вас понимаю, как художник художника, — я широко улыбнулся. — Но ваша финансовая грамотность хромает так же, как и ваши девицы в шкафу.

Вейсс не стал спорить. Он просто перестал притворяться живым. Дистанция между нами схлопнулась быстрее, чем я успел моргнуть — это не было движением человека, скорее неестественным рывком взведенной пружины. Прежде чем я успел вскинуть руку с браслетом, его ледяные пальцы сомкнулись на моем горле. Удар о стену был такой силы, что в глазах заплясали искры.

— Однако... — прохрипел я, пытаясь вдавить в себя каплю воздуха. — Это был сильный… Ход...

Его кожа стала серой и жесткой, как старый пергамент, а в воздухе отчетливо пахнуло могильным холодом. Лич. Не сказочный скелет, а мастер, привязавший душу к телу.

— «Нитерезу» плевать, сколько дипломов ты купил в подпольных академиях, дедуля, — прорычал я, вжимая браслет прямо в его предплечье.

Артефакт коротко щелкнул, и между нами пролегла синяя нить. Короткое замыкание токов отозвалось воплем. Едкая сукровица брызнула во все стороны. Вейсс рухнул, превращаясь в кучу дурно пахнущего тряпья. Часть этой липкой жижи попала внутрь сейфа. Металл зашипел, проедаемый алхимической дрянью. Послышался сухой треск, и из тайного дна медленно выехала бархатная подушечка.

На ней лежал небольшой артефакт из темного, почти черного золота, внутри которого в прозрачном кристалле пульсировало живое, крохотное человеческое сердце. Оно билось ровно и тяжело, отдаваясь вибрацией в моих пальцах.

— Ну что ж, — я вытер рукавом капли со щеки и снова обрел свою самую лучезарную улыбку. — Кажется, я погорячился насчет вашей бедности, господин Вейсс. Типичная трагедия — держать кассу в стороне от сердечных дел.

Массируя горло, я спрятал находку во внутренний карман, где она тут же начала уютно пригревать мне бок. Вибрация была странной, почти успокаивающей.

— Конечно, Маркусу об этом знать не обязательно. Я честный авантюрист, а не инвентаризатор церковного имущества. Лишнее сердце в хозяйстве — это всегда хороший задел на старость. С другой стороны, друг мой, именно такие активы и вызывают большие вопросы у Церкви. Жаль, что вы так этого и не поняли.

Приподняв шляпу в знак прощания, я переступил через прах лича и зашагал к выходу.

Глава 5. Нитерез для мертвеца.

Утро выдалось настолько мерзко-прекрасным, что мне даже на секунду стало совестно за всё содеянное ночью. Но только на секунду. Солнце заливало Оксфут щедрым золотом, птицы орали так, будто им за это платили, а в моем кармане уютно и весело подпрыгивали золотые монеты. Жизнь джентльмена удачи определенно шла в гору, даже если гора эта вела прямиком на эшафот.

Я шел к главному храму города — громаде из серого камня, которая возвышалась над кварталами, как надзиратель над тюремным двором. Для обывателей это был дом молитвы, но я-то знал правду. Храм был крепостью. Настоящим бастионом, где каждый кирпич был пропитан солью экзорцизмов, а подвалы уходили в землю глубже, чем совесть местного бургомистра.

Я не пошел к парадному входу, где толпились нищие и кающиеся. Вместо этого я нырнул в узкий переулок и подошел к неприметной, обитой железом двери для служебного пользования. Короткий стук, взгляд охранника через узкую щель — и я внутри.

Здесь пахло иначе. Ладан, озон и запах хорошо смазанного железа. Мимо меня, чеканя шаг, прошли двое монахов. Если это и были смиренные братья, то воспитывали их в медвежьих ямах — плечи в сажень, кулаки размером с добрую тыкву, а взгляды такие, что любая нежить предпочла бы самоликвидироваться. Повсюду на стенах блестели святыни: посеребренные цепи для удержания одержимых, запечатанные сосуды с истинной солью и тяжелые реликварии, от которых за версту несло подавляющей магией.

Это было логово Маркуса. Его личный штаб, подчеркивающий, что мой «святой отец» — не просто священник, а серый кардинал по темным и очень грязным делам Церкви.

Я поднялся на второй этаж, безошибочно находя нужную дверь. Скрип дубовых панелей, и я в кабинете. Маркус сидел у окна, залитый светом, который делал его сутану еще чернее, а лицо — еще бледнее.

— Доброе утро, отче! — я отвесил самый искренний свой поклон, и целомудренно улыбнулся. — Можете выдохнуть и отложить покаянные псалмы. Ночь выдалась на редкость благостной, я бы даже сказал. Пока почтенные горожане видели десятый сон, я, не жалея сил и репутации, творил дела исключительной чистоты и милосердия.

Маркус медленно повернулся в своем кресле. Его глаза, серые и холодные, как могильная плита в феврале, впились в меня с нескрываемым подозрением.

— Ты опоздал на десять минут, Феликс, — произнес он своим фирменным могильным баритоном. — А особняк Вейсса всё ещё не горит. Это наводит на мысли о твоем излишнем гуманизме. Или о том, что ты слишком долго торговался с покойником.

— О, Маркус, вы раните меня в самое сердце своим недоверием! — я по-хозяйски опустился в кресло напротив него и выложил на стол стопку пожелтевших манускриптов. — Вейсс, бедняга, до последнего не верил в неотвратимость небесной канцелярии. Он искушал меня. О, как он меня искушал! Молил отпустить его за презренное земное золото, сулил горы самоцветов и вечную благодарность в виде бесплатных консультаций по некромантии. Плакал, клялся уехать в Миренцию и выращивать там исключительно лекарственные ромашки...

Я сокрушенно вздохнул, осуждающе качая головой.

— Но я был тверд, как скала, на которой стоит этот храм. Я лишь смиренно напомнил ему, что его «земные блага» пахнут формалином и тленом, а мой наниматель — человек строгих правил, тяжелого характера и крайне длинных рук. В общем, Вейсс вас больше не беспокоит. И раз уж мы заговорили о чистоте помыслов... — я медленно, без резких движений, достал кожаный кисет и положил его на стол. — Вот главная причина моего сегодняшнего смирения.