Алекс Кон – Джентльмен. Уроки прикладного этикета (страница 4)

Девушка слегка покраснела, хихикнула и, кокетливо поправив передник, упорхнула к стойке.

Я откинулся на спинку кресла, наслаждаясь тишиной и послевкусием доброго вина. Кольцо сидело на пальце как влитое, магия работала ровно и мягко. Мой новый облик был безупречен: мягкие черты лица, чуть влажный взгляд художника и аура человека, который познал все тайны мироздания, но решил об этом промолчать.

— Ваше вино, господин... — Подавальщица вернулась, осторожно ставя бутылку на стол. Она помедлила, явно желая продолжить наш маленький флирт. — Вы ведь не из местных? В Оксфуте редко встретишь человека с таким... глубоким взглядом.

— Вы удивительно проницательны, милая, — я чуть приподнял бокал, салютуя её внимательности. — Я здесь проездом. Простой свободный художник в поисках вдохновения, мотылек, залетевший на свет вашей красоты.

Девушка снова хихикнула, кокетливо поправила выбившуюся прядь и уже собиралась что-то ответить, как вдруг её взгляд метнулся к дверям, и улыбка мгновенно сменилась выражением глубочайшего почтения.

Я не оборачивался. Я почувствовал его приближение по тому, как в зале внезапно стало на несколько градусов холоднее, а уютный гул голосов приутих, сменившись едва слышным шепотом. Запах ладана и старого пергамента перебил аромат моей утки.

— У вдохновения странные пути, Феликс, — раздался за моей спиной голос, сухой и твердый, как могильная плита. — Иногда оно заводит в такие места, откуда не возвращаются даже джентльмены.

Я поставил бокал и обернулся с самой своей радушной своей улыбкой.

— Прошу вас, присаживайтесь, святой отец. Закажете чего-нибудь? — я не стал делать вид, что не узнал его, хотя «Мимик» всё еще честно рисовал на моем лице меланхоличного поэта. Скрываться от Маркуса было так же бесполезно, как пытаться спрятать солнце за дырявым дуршлагом.

Отец Маркус опустился на стул с грацией старого хищника, который никуда не торопится. Его сутана была безупречно черной, а взгляд серых глаз — таким же пронизывающим, как и три года назад, когда он вытаскивал мою шею из петли инквизиции.

Подавальщица, мгновенно утратившая весь свой кокетливый пыл, замерла в ожидании знака. Маркус едва заметно качнул головой, отпуская её, и девушка растворилась в воздухе быстрее, чем дым от погасшей свечи, бросив на меня сочувствующий взгляд.

— Ты не изменился, Феликс, — Маркус окинул взглядом мой бокал и остатки утки. — Всё те же дешевые комплименты, всё та же тяга к красивой жизни на чужие деньги. И даже это... — он коротко кивнул на мой палец с кольцом, — всё то же нежелание смотреть миру в лицо.

— Это всего лишь маскировка, отче. В Оксфуте я был когда-то популярен, а я человек простой и даже очень простой, давно устал от славы, — я отпил вина, стараясь сохранить на лице выражение невинного агнца. — Какими судьбами? Неужели решили сменить монастырскую кашу на кухню «Синего Гуся»?

— Я здесь, чтобы напомнить тебе о долге, — голос Маркуса стал еще тише, отчего в нем проступила стальная тяжесть. — Та женщина в придорожном трактире... ты ведь встретил её?

— Встретил, — я решил не кривить душой. С этим человеком ложь была не просто бесполезна — она была бы оскорблением его интеллекта. — И, как вы понимаете, наше знакомство закончилось особо и не начавшись.

— Я здесь не для того, чтобы хвалить тебя, Феликс, — голос Маркуса звучал почти по-дружески, без обычной церковной торжественности. — Та дама в трактире... Скажем так, ее уход был своевременен. Но для такого, как ты, это ерунда, просто проверка — не заржавел ли ты за время своего отсутствия.

Маркус подался вперед, и его глаза блеснули. — Раз уж ты доказал, что все еще способен держать инструмент в руках, у меня есть для тебя дело посерьезнее деревенской кровососки. В Оксфуте завелась одна паршивая овца. Некий господин Вейсс. Поселился в старом особняке на окраине, ведет себя тихо, но по ночам из его подвалов доносится запах, который оскорбляет небеса. Мы подозреваем некромантию самого низкого пошиба.

Я отпил вина, вежливо ожидая продолжения, но поскольку Маркус замолчал, заговорил сам:

— Речь о дезинфекции? Или снова о спасении чьей-то заблудшей души?

— О зачистке, Феликс. Считай это взаимовыгодным обменом. Ты многое должен этому миру — не мне, не церкви, а самому себе. Кроме того, все, что ты найдешь в сейфах этого господина, можешь оставить себе. Разумеется, за разумными исключениями: всяких там зловредных манускриптов и артефактов. Правила ты знаешь. Церкви нужно только, чтобы Вейсс перестал осквернять воздух Оксфута.

— Вы же знаете мою преданность делу, святой отец. Я всегда рад помочь в любом богоугодном начинании — особенно если в нем замешана гнусная нежить, презренное золото и магические артефакты. Считайте, что дело уже сделано, — бодро отрапортовал я.

Маркус слегка скривился от такого солдафонства и поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. Я проводил его взглядом и жестом подозвал ту самую симпатичную подавальщицу.

— Знаете, милая, — я поднялся, мягко касаясь ее ладони. — Вдохновение — штука капризная. Оно только что ушло в черной сутане, но обещало вернуться, если я найду достойную музу для вечерней прогулки. Как вы смотрите на то, чтобы показать мне самые живописные места этого города?

Девушка хихикнула, окончательно развязывая тесемки передника. Оксфут определенно начинал мне нравиться всё больше и больше. Я неплохо разжился артефактами, получил свежий, многообещающий заказ, а рядом, уютно устроившись под ручкой, шагала очаровательная муза. Жизнь джентльмена удачи стремительно налаживалась.

* * *

Лиза ушла на рассвете, оставив после себя лишь едва уловимый шлейф легких духов и массу полезных сплетен. Ночь прошла продуктивно: пока она щебетала, я успел выпотрошить из неё всё, что знал город об особняке на окраине. Выяснилось, что к Вейссу по средам заезжает закрытый фургон мясника, а его садовник в трактирах вовсю клянет заднюю калитку в саду, которая вечно заедает и держится на одном честном слове. Для профессионала этот щебет был ценнее любого официального отчета.

Проводив спутницу и оставив ей небольшую сумму на милые женские сувениры в знак благодарности за чудесный вечер, я тут же скинул личину художника. Пора было браться за настоящую работу.

Ночной Оксфут на окраинах был тихим, а особняк Вейсса — еще тише. Рекогносцировка подтвердила слова Лизы: забор высокий, заросший колючим плющом, но та самая калитка действительно выглядела заброшенной. Никаких магических контуров мои игрушки не засекли — Вейсс явно считал, что репутация чернокнижника защищает его дом лучше любого караула.

За калиткой послышался приглушенный скрежет. Ржавый засов нехотя поддался, и на улицу, пошатываясь, выбрался садовник. Вид у него был такой, будто он сам недавно восстал из тех самых грядок, которые окучивал: помятая шляпа, несвежая рубаха и амбре, в котором перегар успешно боролся с запахом навоза. Он натруженно толкал перед собой дребезжащую тележку, доверху набитую садовым хламом.

— Прекрасное утро, не правда ли? — жизнеутверждающе произнес я, выступая из темноты.

— Утро как утро, чего в нем прекрасного? — Старик вздрогнул, с подозрением глядя на меня.

— А что это вы, уважаемый, так смотрите на меня, будто я украл у вас последнюю бутылку? Я честный человек. — Между тем я виртуозно извлек из кармана заранее припасенную бутылку крепкого рома и пару рюмок. — Честный, но одинокий. Как вы смотрите на то, чтобы распить эту бутылочку вдвоем?

— Честные люди не выпрыгивают из ниоткуда, — буркнул садовник для порядка, но было видно, что ледок недоверия в его глазах начал стремительно подтаивать под лучами ромового солнца. — И рюмки с собой не носят, если только они не...

— Если только они не профессиональные ценители хорошей компании, — я ловко наполнил стопки, и аромат пряной патоки мгновенно перебил вонь оксфутских нечистот. — Ваше здоровье, уважаемый. За тяжелый труд и легкую руку!

Старик крякнул, принял рюмку узловатыми пальцами и опрокинул её в себя с такой скоростью, будто опасался, что я передумаю. По его телу прошла волна блаженного содрогания, и взгляд из подозрительного стал почти нежным.

— Хороша... — выдохнул он, утирая рот рукавом. — Давно такой не пробовал. Барон-то наш, Вейсс, он всё больше по уксусу да кислятине... А тут — огонь!

— Вот и я говорю: работа должна приносить радость, — я сочувственно кивнул, незаметно разглядывая детали его облика: засаленный воротник, характерное пятно на шляпе, походку человека с вечно ноющей поясницей. — А жизнь и без того коротка, друг мой!

Пока он тянулся за второй порцией, я уже «считывал» его образ в память кольца. Мне не нужно было его убивать — достаточно было этого короткого сеанса душевного единения. Да и в целом, убийство - это так непрофессионально, а я был очень щепетилен в таких вопросах.

— Слушай, — старик расслабился, опершись на ручки тележки. — Ты парень вроде правильный. Но мой тебе совет: не задерживайся тут. Место... нехорошее. Вейсс-то, он ведь не только кусты подстригать велит. Бывает, ночью такое в подвалы таскаем, что потом неделю руки не отмываются.

— Неужели всё так серьезно? — я изобразил на лице крайнюю степень изумления, аккуратно подливая ему еще. — А я-то думал к нему в подмастерья напроситься. Говорят, платит исправно.