Алекс Громов – Персия: эра войны и революции. 1900—1925 (страница 46)

Хлебников: мечта о Востоке

Велимир Хлебников (настоящие имя и фамилия – Виктор Владимирович Хлебников), один из идеологов отечественного футуризма, увидел свет 9 ноября 1885 года под Астраханью в семье орнитолога и лесовода. Получил прекрасное домашнее образование, ездил с отцом в научные экспедиции. Затем окончил гимназию и стал студентом физико-математического факультета Казанского университета. В это же время начал сочинять стихи и прозу. После окончания Русско-японской войны и Первой русской революции отправился в Санкт-Петербург и стал студентом университета, но курса не закончил, так как решил посвятить себя литературе. Хлебников посещал разнообразные литературные вечера, общался с поэтами – символистами и футуристами, в двадцать три года опубликовал свое первое стихотворение «Искушение грешника». Через год вышел первый сборник футуристов, «Садок судей», в котором были и стихи Хлебникова. За несколько месяцев до начала Первой мировой войны вышла первая книга поэта. Хлебников много ездил по России, печатался во многих изданиях, но многие его стихи в период Гражданской войны пропали. Объявил себя Председателем Земного Шара (поэтический футуристический титул).

Подробные рассказы об иранской земле Хлебников услышал еще в Баку, где, подобно многим, искал спасения от ужасов Гражданской войны. Неприкаянный литератор – недаром его называли не только одним из самых талантливых поэтов всего ХХ века, но и едва ли не самым недооцененным при жизни, – после многих скитаний нашел пристанище в семье художника Евгения Самородова. Брат Евгения – Борис – раньше был моряком на Каспии, и Хлебников часами слушал его рассказы о Персии, о прекрасном острове Ашур-Аде, расположенном в юго-восточной части Каспийского моря. На этом острове, как повествовал Борис, даже в декабре земля покрыта цветами.

Хлебников в те первые послереволюционные годы мечтал об общечеловеческом единении, которое, как ему казалось, непременно должно прийти на смену братоубийственной войне. Он даже пытался воплотить его символический прообраз в сообществе Председателей Земного Шара. И, конечно, цветущий остров показался поэту идеальным местом для их резиденции. В то время происходили события, связанные с возникновением Гилянской республики и походом красной Персармии. Хлебников сумел присоединиться к этому походу ради исполнения мечты попасть в Персию. «Видите, персы, вот я иду / По Синвату к вам. / Мост ветров подо мной…» – писал он.

Однако революционные дела волновали поэта намного меньше, нежели возможность приобщиться к местной неторопливой жизни и древней мудрости. В мае 1921 года, пытаясь соединить местные восточные традиции и новые революционные веяния, Хлебников написал «Новруз труда» («…Трубачи идут в поход»). Спустя пару месяцев поэт сочинил «Дуб Персии», в котором были следующие строки: «Под скатертью запутанных корней / Пустым кувшином / Поднимает дуб столетние цветы / С пещерой для отшельников».

Но сразу по прибытии, еще в апреле, Хлебникова поразили чистые краски пейзажа и сохранившиеся на ветвях с осени подсохшие, но яркие яблоки. «Серебряные видения гор голубым призраком стояли выше облаков, вознося свои снежные венцы, – писал Хлебников родственникам. – …Узкие улицы Энзели, бани в зеленых изразцах, мечети, круглые башни прежних столетий в зеленом мху и золотые сморщенные яблоки в голубой листве. Осень золотыми каплями выступила на коже этих золотых солнышек Персии… Это многоокое золотыми солнцами небо садов подымается над каменной стеной каждого сада, а рядом бродят чадры с черными глубокими глазами».

Хлебников начал учить персидский язык. Местные жители отнеслись к чудаковатому, бедно одетому страннику-поэту как к русскому дервишу, именовали его Гуль-мулла, звали в гости, угощали чаем и делились пищей. Однажды вечером его пригласил к себе местный дервиш, и они просидели почти всю ночь – дервиш читал вслух Коран, а Хлебников внимательно слушал. Дервиш подарил поэту традиционный посох и шапку. Хлебников в одном из персидских стихотворений впоследствии написал: «Ты пройдешь в чалме зеленой / Из засохнувшего сена – / Мой учитель опаленный, / Черный, как костра полено…»

Вокруг разворачивались военные действия, правительственные войска начали теснить гилянских повстанцев, главком революционных частей предал своих соратников и перешел на сторону шаха. Но поэта удивительным образом это почти не затронуло. «Хлебников один ушел в Решт, и никто – ни ханы, ни офицеры Реза-хана – не посмели задержать “русского дервиша”, – вспоминал участник тех событий. – Его охраняло всенародное почтение и уважение. Босой, лохматый, в рваной рубахе и штанах с оторванной штаниной до колена, он спокойно шествовал по берегу моря от деревни к деревне. И крестьяне охотно оказывали ему гостеприимство».

Хлебников говорил знакомым о своей мечте остаться в Персии навсегда, но в конце концов все же отплыл обратно в Баку вместе с остатками революционных отрядов. По его признанию, величие персидской традиции произвело на него столь сильное впечатление, что требовалось отдохнуть и осмыслить. А потом поэт надеялся вернуться в полюбившийся край.

Кандидат филологических наук Ольга Дыдыкина анализирует специально для этой книги, различные аспекты персидского периода его творчества и жизни. «Еще в “Азах из Узы” и “Ладомире” Велимир Хлебников развил концепцию движения революции на Восток, и события в Гиляне он воспринял как часть этого движения.

13 апреля 1921 года на пароходе “Курск” Председатель Земного Шара отправился из Баку в Энзели в качестве лектора Персидской Красной армии, но никаких конкретных обязанностей у него фактически не было – он видел в этой поездке чисто духовную миссию. Хлебников проделал в длинном мешке отверстия для головы и рук и, обросший до плеч волосами, с вдохновенным блеском в глазах бродил по Персии, заслужив прозвище “Гуль-мулла”, Священник Цветов, странствующий пророк. “Нету почетнее в Персии – быть Гуль-муллой, – с гордостью писал он. – Гуль-мулла – желанный гость в любом доме, с него не берут денег”. “Лодка есть, товарищ Гуль-мулла! Садись, повезем! Денег нет? Ничего. Так повезем, садись!” – наперебой предлагали ему киржимы.

Дервиш урус ощущал себя пророком, потому что на древней персидской земле, в отличие от Советской России, в мгновение ока ставшей атеистической страной, было живо религиозное чувство. Здесь можно было ощутить себя сродни Заратустре – пророку и творцу биографии человечества, в основе которой лежат исторические катаклизмы, подъемы и падения народов и империй. Странствующий Гуль-мулла искал в Персии некий “новый код”, который привел бы в систему сцепление случайностей, именуемое “историей”. С персами, с трудом понимавшими по-русски, он вел беседы о ключевых фигурах двух культур – Запада и Востока, – а именно о Льве Толстом и пророке Зардеште (Заратустре), основателе зороастризма, как о “первом Жреце, Воителе и Пахаре”, мудрейшем из всех людей. По свидетельству очевидцев, еще в Баку Хлебников посетил храм огнепоклонников Атешгях, чтобы приобщиться к древнеарийским заветам. В Иране он почувствовал себя присутствующим в момент сотворения мира, как в “первые дни человечества”. “В зеленых водах Ирана, – писал он, – плавают красные до огня золотые рыбы”, там “золотые леса Заратустры и золотоокие всюду сады”, там “Адам за Адамом проходят толпой”. Духовной миссии пророка в Персии посвящена и его поэма “Труба Гуль-муллы”, где Иран предстает как перекрестье культур, некий “нулевой меридиан” движения цивилизаций. Так Хлебников осмысливал роль этой страны, занимавшей, по его мнению, ключевую позицию в кросс-культурном диалоге Запада и Востока.

«…Орджоникидзе в свою очередь “заявил [послу] в категорической форме, что никаких наших войск в Персии нет и посему о перемирии между Россией и Персией не приходится говорить, [но] указал, что мы готовы принять на себя посредничество между персидским правительством и правительством Азербайджана”.

Посол, разумеется, не стал опровергать версию непричастности правительства РСФСР к интервенции, тем более что разоблачение ее еще в сентябре 1920 г. стало широко известно.

Тогда нарком Чичерин получил из Лондона от иранского посланника в Англии Гафар-хана ноту, датированную 7 сентября 1920 г.

В ней “с прискорбием” сообщалось, что войска персидского правительства, направленные в Гилян, “чтобы подавить восстание”, захватили в плен группу солдат, среди которых обнаружили бойца 244 полка 28 дивизии Красной армии Михаила Шутова из Ставрополья.

При допросе он сообщил, что “его полк, состоящий из 800 русских, пришел из Баку на судах и был высажен в Энзели. Комсостав весь русский”, командир полка Шонин. <…>

Чичерин написал в Баку, Нариманову: “Каким образом получился такой скандал?”

Ведь Гилянские части должны были числиться добровольческими или находящимися на персидской службе! “Надо принять меры!”

М.А. Персиц. Застенчивая интервенция. О советском вторжении в Иран и Бухару в 1920–1921 гг.

Сквозь ту же призму Хлебников воспринимал революционные события в Иране в целом. Для него это была не победа и не поражение, не вторжение в чужое государство и не братская помощь восставшим кардашам, а виток мирового исторического процесса, закономерность судьбы. Поражение революции и отплытие обратно в Баку не лишило Председателя Земного Шара уверенности, что общий ход истории вернется на круги своя, что революция обязательно придет в Иран и Персия будет советской страной. Во всех произведениях, написанных в Энзели и Реште и опубликованных в газете «Красный Иран» в мае – июле 1921 года, сохранено убеждение в том, что революция, даже экспортируемая извне, и есть тот самый мир Справедливости и Добра, который предвещал Заратустра.