Алекс Громов – Персия: эра войны и революции. 1900—1925 (страница 45)
Наверняка и раньше он страдал похожими приступами. Например, письмо Сталину явно напоминает не продуманный план, а истерическую вспышку раненого самолюбия. И участие в смерти Раскольникова НКВД вполне могло спровоцировать это письмо. Он страдал от отвержения со стороны отца и матери. Нехватка любви родителей заставляла искать любовь в “повзрослевшей” форме подтверждения своей значимости и нужности у власть имущих людей. Их предательство именно поэтому воспринималось столь остро – как повторное переживание отвержения матери и отца от рожденного ими ребенка. Но, конечно, Федор так и не повзрослел. Личности его склада, движимые глубоко бессознательными эмоциональными импульсами, остаются детьми навеки. При этом они могут разрабатывать блестящие стратегические планы и добиваться успехов, но неадекватность реакции на стрессы выдает истинную природу их проблем. Пленение и тюрьма катализировали развитие врожденной психопатии, расшатали основы относительной психологической устойчивости».
В 1934–1938 годах Раскольников являлся полномочным представителем Советского Союза в Болгарии, в апреле 1938 года с семьей по вызову руководства поехал поездом на Родину и в Берлине случайно узнал из купленной на вокзале газете о снятии себя с должности полпреда. После этого перебрался в Париж, пытался «договориться» со Сталиным, отправляя письма с просьбой о сохранении ему советского гражданства. После неудачи переговоров сначала опубликовал в местной эмигрантской газете письмо «Как меня сделали “врагом народа”», а через месяц после объявления его вне закона, 17 августа 1937 года, написал свое знаменитое «Открытое письмо Сталину».
24 августа 1939 года, находясь в Ницце, узнав из публикаций во французской прессе о заключении накануне в Москве советско-германского договора о ненападении («Пакт Молотова – Риббентропа»), Раскольников испытал сильнейший шок. Он впал в реактивный психоз, был госпитализирован в местную психиатрическую клинику, где 12 сентября 1939 года погиб при не до конца выясненных обстоятельствах. Согласно наиболее распространенной версии – покончил с собой, выбросившись из окна.
Психолог Карина Сарсенова отмечает: «Развитие реактивной психопатической реакции на публикацию пакта о ненападении – это выплеск накопившихся эмоций. Нужен был финальный повод для нервного срыва. Не сам повод послужил причиной тому, но предательство (так он воспринял решение Сталина) со стороны советского правительства. Вновь пережитое ощущение отвержения родной матерью. Вполне мог покончить с собой, дважды обессиленный отказом от него матери. Федор будто дважды получил запрет на собственную жизнь. Он уже перестал жить задолго до вероятного самоубийства. Суицид лишь проявил факт его психической смерти на материальном плане. Младший брат, законный сын общей матери, также повлиял на его судьбу. Он был объектом вечной зависти, недостижимым идеалом (по причине законности своего рождения). Вполне вероятно, карьера брата повлияла на выбор жизненного пути и ценностей Федора.
Старший брат следовал по стопам младшего, более успешного и уверенного в себе благодаря поддержке социума и родителей. Унизительная доля для мужского самолюбия. Почва для ненависти. Обострение поиска любви от замещающих родителей лиц. Письмо Сталину, как и активная вовлеченность в революционную деятельность, – это бунт против реальности, попытка изменить мир, доставляющий боль еще до рождения, это открытая претензия отцу, обвинение его в растлении матери, в безответственности, в предательстве рода (Сталин и государство бессознательно воспринимались фигурой, замещающей отца, а идея единения пролетариата – попытка создать семью если не на кровном, то на идейном начале). Трагичность – лейтмотив жизни Раскольникова.
Рожденный и воспитанный в эпицентре противостояния общественных стереотипов и личной свободы воли, он стал заложником успешно усвоенной боли. Война и сопротивление – вот форма его бытия. Война с внешним (общество, обозначенные в нем групповые или личностные враги, например, Сталин), но больше с внутренним (бессознательное непринятие своей жизни) противником».
Впрочем, вдова Раскольникова утверждала, что ее муж умер от воспаления легких. Существует и широко распространенная конспирологическая версия гибели Раскольникова – от рук агентов НКВД.
Поэты в Гиляне
В Гилянской советской республике побывали многие известные российские поэты и деятели искусства, например, Велимир Хлебников. Или Сергей Городецкий, который вместе с другими сотрудниками КавРОСТА участвовал в выпуске газеты «Красный Иран». В марте 1921 года Городецкий закончил драматические сцены «Красного Ирана», в которых действовали четыре героя – «красноармеец, перс, шах, англичанин». Эту одноактную пьесу несколько раз сыграли перед воинами Персидской Красной армии.
Поэт и филолог Моисей Семенович Альтман в своей «Автобиографической прозе» описал, как он прибыл в Персию, командированный от РОСТА «в качестве редактора газеты. И я в Энзели стал издавать газеты, даже две: “Красный Иран” и (на персидском языке) с помощью переводчика – “Иран Сорх” (“Красный Иран”). Выходила “моя” газета с вещательными, мной же сочиняемыми аншлагами вроде: “Шах и мат дадим мы шаху. С каждым днем он ближе к краху”. Помещал я в газете и свои стишки…» Один из номеров «Красного Ирана» был выпущен в честь Кучек-хана и образования Гилянской советской республики.
Далее Альтман описывает, что хотя по прибытии в Энзели многие местные жители приветствовали их возгласами «Болшевик, болшевик», ударяя себя руками в грудь и вроде радуясь приходу чужеземцев, то уже спустя три месяца, когда чужаки покидали Энзели, по ним стреляли из окон…
Велимир Хлебников написал в 1921 году стихотворение «Ночь в Персии», упоминавшее в аллегорической форме те гилянские события:
Побывал в Персии и Эдуард Багрицкий, но еще раньше, как участник Персидской военной экспедиции. Поэт занимает должность делопроизводителя врачебно-питательного отряда, который оказывал помощь больным и раненым. Валентин Катаев напечатал в одесском сатирическом журнале «Бомба» шутливое пожелание «Визитная карточка»:
Э. Багрицкому (Персия)
Отряд передвигался в Персии на верблюдах, и поэтому через пять лет, вспоминая свою персидскую эпопею, Багрицкий назвал его «Верблюжьим походом». В 1922 году поэт написал стихотворение «Голуби», в котором были следующие строчки:
Багрицкий в Персии научился ездить на верблюде, познакомился с местными традициями и испытывал трудности со своей работой делопроизводителя, порой запутываясь в документации. Когда начался вывод русских войск с персидских земель, то с ними в Россию отправился и Багрицкий, вернувшийся осенью 1918 года в Одессу.
В журнале «Наше наследие» (№ 118, 2016) к 150-летию со дня рождения Вячеслава Иванова была опубликована статья Владимира Енишерлова «Мой милый Солнцеверт», в которой были строки, посвященные событиям 1921 года в Персии. «Зная увлечение Вячеслава Иванова Востоком, С. Городецкий, отправляясь в Персию, предложил ему ехать с ним. Но Вяч. Иванов уже преподавал в университете и вынужден был отказаться. “Милый Сергей, – писал он 14 ноября 1921 года, – ты забыл, что в понедельник, с 7.50 до 9 час., я читаю курс о Достоевском, привлекающий столько слушателей, что шутки с этим шутить нельзя. Итак, к величайшему сожалению, ехать не могу. Кланяйся С.Я. Богдатьеву. Если едешь в Персию, счастливый путь и счастливый возврат. Если будет возможность, привези кишмишу… Целую. Вячеслав». В письме упоминается С.Я. Богдатьев, руководитель ЗакавРОСТА. Так Вячеслав Иванов, будучи в Баку, и не побывал в Персии, если не считать короткой поездки в приграничную Ленкорань.
Давнюю мечту Вячеслава Иванова о Персии воплотил на бумаге Сергей Городецкий, нарисовав и «выпустив» в дни 55-летия Иванова последний, «экстраординарный» номер журнала «Les Puces de Gamin», посвященный юбилею друга. На нескольких его страницах он нарисовал Вяч. Иванова, облаченного в длинную, черную кавказскую бурку, подаренную ему в день рождения, гуляющего по персидскому городу Решт, столице Гилянской Советской республики, и общающегося с жителями, удивленно взирающими на внезапно появившегося на жарких, сонных улицах Решта удивительного среброволосого старца, с любопытством рассматривающего окрестности. Почти все шутливые подписи к рисункам Городецкий сделал на французском языке. И как в “башенных” рукописных журналах, где было много автошаржей, на последнем рисунке изобразил Городецкий себя рядом с юбиляром. Конечно, создавая эти дружеские, добрые рисунки-шутки, не мог не вспоминать Сергей Митрофанович далекие уже времена “Башни”, “сред”, интимный кружок Гафиза, пряная атмосфера которого будила интерес к Востоку, и прежде всего к Персии, те времена, когда пришла к молодому поэту настоящая поэтическая слава. Этим журналом Городецкий отдал дань памяти своему и Вяч. Иванова давнему уже прошлому».