Алекс Громов – Персия: эра войны и революции. 1900—1925 (страница 30)

Дмитрий Павлович отправился на Персидский фронт, под командование генерала Баратова. Потом выяснилось, что именно эта ссылка спасла ему жизнь – в отличие от большинства Романовых, живших после отречения Николая II от престола в России и убитых…

«Стоит отметить, что в ноябре 1915 г. Кавказская армия включала около 130 пехотных батальонов, 372 орудия, более 200 сотен конницы, 52 дружины ополчения, 20 саперных рот и воздухоплавательный отряд из 9 самолетов. В то же время 3-я турецкая армия, по данным отдела разведки штаба Кавказской армии, насчитывала в своих рядах 423 пехотных батальона, несколько более 100 орудий, 40 эскадронов конницы и около 20 курдских отрядов, численностью до 10 тысяч человек. Имея примерное равенство в пехоте, Кавказская армия, следовательно, в этот период превосходила противника в три раза по артиллерии и в пять раз по регулярной коннице…»

В.М. Хрусталев, В.М. Осин. Из предисловия к книге А.Г. Емельянова «Казаки на Персидском фронте»

После Февральской революции в русских войсках, находившихся на территории Персии, был создан корпусный комитет, на одном из первых заседаний которого касательно Особы царствующего Дома, которая числится при штабе фронта, а при этом обитает в Тегеране. Начались споры, наиболее активно выступавшие против персоны Великого князя предлагали его немедленно арестовать, а потом, запросив Временное правительство, отдать этого Романова под суд.

27 марта 1917 года великий князь отправил в Петроград телеграмму на имя председателя Совета министров князя Львова, в которой выражал свою полную готовность поддерживать Временное правительство:

Казвин, Персия

09.04.17

Заявляю свою полную готовность поддерживать Временное правительство. Ввиду появившихся в газетах сообщений о принятом будто бы Временным правительством по отношению ко мне решения касательно моего возвращения в Россию и не имея лично никаких данных, подтверждающих или отвергающих это, очень прошу, если найдется возможность, не отказать сообщить, совпадают ли эти сообщения с действительным решением Временного правительства.

В ответе указывалось, что Временное правительства никаких решений по поводу его возвращения в Россию не принимало. Дмитрий Павлович принял предложение командира I Кавказского кавалерийского корпуса генерала Павлова отправиться в Тегеран как офицер связи при миссии, которой приходилось решать и политические вопросы, связанные с нахождением российских войск в нейтральной стране.

В своей переписке с отцом, Великим князем Павлом Александровичем (одним из старейших членов семьи Романовых, дядей императора Николая II, шестым сыном Александра II), Дмитрий Павлович писал о Персии и состоянии русской армии на ее территории:

Казвин, Персия

05.03.17

Мой милый друг, дорогой мой папа. Ты в последнем письме своем говоришь, что окончательно решил в марте перевести меня в Усово. Вот тут и есть загвоздка. Теперь в Персии неплохо. Даже обратное. Тут тепло, в тени 10–12 градусов, а на солнце так просто жарко. Лучше, чем в Петрограде или даже в Могилеве.

Плохое время начинается лишь в конце апреля. Я тебя очень, очень прошу не настаивать на моем переводе из Персии до апреля месяца. Я должен сказать мое твердое мнение и даже убеждение, что чем меньше просить относительно меня – тем лучше.

Твой «Персидский изгнанник», Дмитрий…

Казвин, Персия

06.05.17

Дорогой и милый мой папа!

Мне слишком надоело думать о каждом слове, и поэтому я рискну все писать, что думаю и как чувствую. Мой бедный, мой близкий друг. Какие тебе судьба приготовила испытания! Больно смотреть на тот хаос, который кругом происходит, – так это верно. Посмотри, что сделали с нашей армией. Ведь мы никогда не могли похвастать очень сильной и крепкой дисциплиной. Но теперь ее совсем уже нет.

Мы, по-моему, победить или разбить врага не сможем. Да и за что теперь мы деремся? Это ужасные вещи я говорю, но ведь это сущая правда! Ты вспомни только начало войны! Уже тогда многие говорили, что из-за маленькой Сербии не стоило было затевать такую невиданную войну. И снова я спрошу – за что мы деремся?

Даже у нас в Персии, на далекой окраине, и то не проходит дня без того, чтобы какой-нибудь «солдатский комитет» не выгнал бы к черту офицера. Или, например, пришли сюда два батальона, идущих на пополнение. Оба батальона отказались идти на позиции, а многие солдаты поступили еще проще – ушли обратно домой, предварительно выгнав командиров. Если это происходит здесь, где каждый солдат еще подумает 20 раз раньше, чем дезертировать, ибо ему нужно пройти ровно полтысячи верст пешком, – что же должно происходить в России?

Потом другая мысль мне не покоя не дает. В дни старого режима, что теперь принято называть «прогнившим строем», мы часто и откровенно говорили с тобою. Ты отлично знаешь мои взгляды, которые шли прямо против того, что тогда говорилось. Мы ведь приходили к убеждению, что «старый режим» должен неминуемо привести к финальной катастрофе – так оно и случилось.

Помнишь, как я был, сам того не зная, прав, когда умолял Ники обращать больше внимания на общественное мнение – говоря, что в противном случае все рухнет.

Что касается моих планов, то они следующие: должен сознаться совершенно откровенно, что я не особенно пока желаю возвращаться обратно в Россию. Что мне там делать? Вернуться и спокойно, сложа руки, смотреть на тот хаос, который происходит, и подвергаться разным обидным инсинуациям только за то, что я ношу фамилию Романова – я не смогу.

А быть арестованным после того, как я во благо Родины поставил на карту свое доброе имя, участвуя в убийстве, – я считаю для себя обидным и немыслимым. Поэтому я и решил пока посидеть в Персии. Но это решение сейчас же распадется прахом при одном лишь намеке, что я для тебя могу быть полезен или просто нужен. Пожалуйста, не думай о моих личных желаниях, и если только тебе действительно меня нужно – я приеду, будь то в вагоне третьего класса или для перевозки мелкого скота…»

После отречения Николая II среди предлагаемых кандидатур в новую власть был и Дмитрий Павлович. Но он предпочел остаться в Тегеране, после прихода к власти большевиков жил в доме английского посла в Персии Марлинга, а в 1919 году вместе с ним уехал в Англию.

Опасное путешествие

Гарольд Е. Уэстон (1894–1972), американский художник и политический деятель, летом 1919 года вместе со своим другом отправился из Багдада в путешествие по Персии и в апреле 1921 года опубликовал «Персидские путевые зарисовки». Уэстон, которому во время путешествия было всего двадцать пять лет, внимательно фиксировал все увиденное – делал зарисовки, фотографии, заносил в записную книжку услышанные истории и описание уже уходящих традиций (еще до проведенной через несколько лет Резой-шахом модернизации), позже опубликованные в «National Geographic» (Открывая миры. Авт. – составитель Марк Дженкинс. М.: Paulsen, 2015).

«По прибытии в Исфаган (называемый здесь «испаган»), выйдя наутро сфотографировать бирюзовый купол мечети Шах-Аббас, мы были напуганы трубными звуками. На узкой улочке толпился народ. Вскоре показалась группа персидских полицейских – в белых папахах. Они вели окруженного ими со всех сторон высокого и тощего чернобородого мужчину со связанными за спиной руками. Это очередного пойманного разбойника вели к центральной площади на виселицу. Накануне, как нам сообщили, были повешены семеро разбойников, а еще своей очереди ожидали почти две сотни. Это были члены банды, которая в течение десяти лет бесчинствовала на дорогах и в селениях возле Исфагана. Мы проезжали деревни, где грабили эти молодчики, – разоренные, с домами без крыш. Как говорили, сотни невинных крестьян были убиты разбойниками. Бесчисленные караваны были ограблены ими и лишились всех своих богатств. Примерно 40 000 туманов (около 80 тыс. долларов) удалось конфисковать, и персидские власти с помощью пыток и всяческого рода посулов пытались выведать тайные места, где хранилась основная часть награбленного. Нагар Алиш, четырнадцатилетний сын одного из главарей банды, был в числе немногих, кому было известно местоположение тайников. О преступлениях этого мальчика на базарах судачили даже больше, чем о деяниях взрослых членов банды, народная молва приписывала ему более 200 жестоких убийств, совершенных собственноручно. Когда губернатор Исфагана пригрозил выстрелить им из пушки, если он не скажет, где спрятаны сокровища, мальчик, как передавали, гордо ответил: “Я убивал людей разными способами. Видел, как умирают, наблюдал смерть быструю и смерть медленную. Сам же до сих пор жив. Хочу, чтоб мной выстрелили из пушки, так поскорее увидишь, что там за гробом”. Другие рассказы про этого парнишку подтверждают слухи о его абсолютном бесстрашии. Когда на помощь бактрийцам (персидское племя) с юга прибыли около 1000 вышколенных британцами персидских солдат и офицеров и основная часть банды была окружена, взята в плен или уничтожена, небольшой группе главарей банды удалось подкупить стражу и бежать. Десять дней шла охота на них в горах. В результате попали в плен или были убиты все, кроме мальчика Алиша и еще двоих. Четыре дня спустя их загнали в ловушку, зажав в углу садовой ограды. Двое мужчин собрались сдаться. “Что толку сопротивляться?” – говорили они. Повернувшись к трусам и окинув их презрительным взглядом, подросток поразил их выстрелами, потом последними тремя патронами застрелил еще троих из нападавших бактрийцев и только после этого сдался сам. Когда Алиша привели к губернатору и тот спросил, сколько мужчин, женщин и детей он убил, мальчик надменно бросил ему: “Если б я знал, что мне будет задан столь глупый вопрос, я бы дал себе труд подсчитать”. При себе у нас были рекомендательные письма, адресованные начальству по всему маршруту, и нам выделяли охрану, оберегая от нападения летучих разбойничьих отрядов…»