Алекс Грэйвуд – Отреченные обществом (страница 6)

— Послушай, коп, ты меня уже измучил своими разговорами о морали, — она раздраженно выдохнула и скрестила руки на груди. — А насчет мира

Ты глаза-то открой. Посмотри вокруг: от твоего благополучного мира скоро ничего не останется. Мой мир теперь повсюду, пришло наше время. Закрывая один притон, ты ничего не решаешь — вместо него открываются два новых.

— А знаешь, ты меня своим упрямством тоже надоела. Посидишь ночь в участке а утром решу что с тобой делать.

Полицейский ушёл домой, а в камере, где в полном одиночестве пребывала ночная бабочка, кроме абсолютной тишины, царила сама бессонница. Какие образы в ту минуту витали перед глазами этого ночного мотылька — неизвестно. Этими мыслями она не поделилась даже со мной.

И вот наступило очередное утро. Скрежет ключа в замке разорвал тяжёлую тишину, и на пороге камеры появился вчерашний полицейский. Он выглядел посвежевшим после короткого домашнего сна.

— Доброе утро, — спокойно произнёс он, окинув её взглядом. — Ну что, выспалась?

— Нет, я не спала, — она медленно подняла голову, и в её усталых глазах промелькнуло что-то странное.

— Всю ночь думала о тебе.

— Обо мне? — он удивлённо приподнял бровь, но тут же усмехнулся, пряча смущение за привычной иронией. — Хм, так вот почему я всю ночь ворочался с боку на бок. В следующий раз думай о ком-нибудь другом.

— Послушай, может я вчера был с тобой и груб, но я и в парвду хочу помочь тебе. Ты думаешь, что это твой мир и ты в нем зарабатываешь? Но этот мир принадлежит сутенерам. Ты для них — просто товар с коротким сроком годности. Через 5–7 лет ты потеряешь здоровье и свежесть. И твой "мир" вышвырнет тебя на помойку, даже не заметив. У тебя есть план, что ты будешь делать, когда твой единственный капитал — молодость — закончится? ы говоришь, что это твой выбор. Но разве ты мечтала об этом в детстве? Каково это — каждый день отдавать свое тело людям, которых ты презираешь, за бумажки, которые тут же уходят на аренду и дешевую косметику? Ты продаешь не просто время, ты по кусочкам отдаешь свою душу. И когда-нибудь ты проснешься и поймешь, что внутри тебя ничего не осталось. Совсем ничего.

Знаешь, почему я зациклился на тебе? Потому что я устал выезжать на опознания. Каждые несколько месяцев в сточной канаве или на заброшке находят очередную такую "бабочку". Передозировка, пьяный клиент, нож в спину от сутенера. И знаешь, что самое страшное? Их личные дела годами лежат в архиве, и никто — ни одна живая душа — не приходит их искать. Их хоронят в безымянных могилах под номерами. Я не хочу, чтобы через пару лет на моем столе лежало твое фото из морга с пометкой "личность не установлена"!

Она застыла в холодном оцепенении, слушая его. А он всё продолжал наседать, тем самым медленно и верно разрушая её броню иллюзий и упёртости:

— Ты называешь это «своим миром» и возможностью заработать? — он резко поднялся со стула, подошел к решетке и посмотрел на нее сверху вниз, без тени жалости. — Хватит врать самой себе. Ты прекрасно знаешь, как устроен твой заработок. Каждый божий день через твое тело проходят десятки пьяных, потных, чужих мужиков, которым плевать на то, что у тебя внутри. Они покупают тебя на час, как кусок мяса, выжимают и уходят. А ты потом отмываешься в душе, пытаясь содрать с себя эту грязь, и закидываешься таблетками или алкоголем, чтобы просто не сойти с ума от отвращения к самой себе.

Он сделал шаг назад и заложил руки за спину.

— Твои хозяева забирают две трети, а тебе остаются копейки на аренду угла и дешевые шмотки. Ты уничтожаешь свое здоровье, ломаешь психику и терпишь унижения просто за право не умереть с голоду. И ради этого ты со мной споришь? Ради этого ты так отчаянно держишься за свою колею? Ты не мир свой защищаешь, ты просто боишься признать, что превратилась в бесплатную подстилку для этой системы.

В камере повисла мертвая, звенящая тишина. Впервые за все время её ухмылка не просто исчезла — её лицо побледнело, а губы задрожали от подступившей ярости и стыда. Этот удар попал точно в цель, в самую глубь её скрываемого унижения. Броня раскололась, и у неё уже не осталось сил сдерживать слёзы. Она закрыла лицо ладонями, и её плечи судорожно заходили ходуном. Весь тот цинизм, который она годами копила, чтобы защищаться от этого жестокого мира, сейчас выходил наружу вместе с горькими, беззвучными рыданиями.

Разговор, который казался законченным, на самом деле еще не был окончен. Но в минуту этой тяжелой паузы в кабинет резко зашел один из офицеров:

— Срочно выезжаем на вызов! Вооруженное ограбление с захватом заложников.

Покидая кабинет, полицейский напоследок обернулся к ней:

— Жди. Наш разговор еще не окончен.

Прошло некоторое время, и оперативники возвратились с задания. Но не все. Тот самый полицейский, который зажег искорку надежды в ночной бабочке, не вернулся. Сама она всё это время пребывала в холодной и душной камере, оглушенная его последними словами.

Вместо пропавшего сотрудника на смену временно поставили другого офицера. Сев за стол, новый дежурный ознакомился со знакомым нам делом, которое так и осталось открытым на столе его предшественника.— Так, что тут у нас? Угу, угу, понятно

— вздыхая, он листал страницу за страницей.

Уже к вечеру бабочку наконец выпустили на свободу. К тому времени, как она добралась до своего скромного жилища, где жила вне притона, на город окончательно опустилась ночь. Завалившись на старенький диван и ужиная на скорую руку, она включила телевизор, по которому шел повтор вечернего выпуска новостей.

Из динамиков старенького телевизора раздался тревожный голос ведущей, сменяющийся кадрами с места событий, где вовсю мигали сине-красные маячки:«...

Срочное сообщение к этому часу. Нам стали известны подробности вооруженного ограбления с захватом заложников, произошедшего сегодня днем. Благодаря оперативным и слаженным действиям прибывшего наряда полиции, все заложники были успешно освобождены, а нападавший заблокирован и обезврежен. Однако в процессе штурма и задержания преступника один из сотрудников полиции получил тяжелое огнестрельное ранение. По сообщениям медиков, оперативник был экстренно доставлен в городскую клиническую больницу. В данные минуты врачи борются за его жизнь, пострадавший находится в критическом состоянии...»На экране на секунду промелькнули кадры, как носилки с раненым завозят в двери скорой помощи.

Из-под накинутой куртки на секунду показался знакомый профиль. Это был тот самый полицейский, который всё это время пытался ей помочь.

А теперь помощь требовалась ему самому. Но страшная правда заключалась в том, что в эти минуты, когда он лежал на операционном столе, ему никто, кроме самого себя, не был в силах помочь. Всё решала лишь его собственная воля к жизни.

Следующий день был сплошным испытанием для его организма. Ему провели две сложные операции, после чего он провел еще пару дней в реанимации. И лишь когда состояние стабилизировалось, его наконец перевели в индивидуальную палату. Близких и родных у него не было, лишь время от времени его навещали коллеги по работе. В один прекрасный день к нему в палату зашла палатная медсестра.

— Это вам просили передать, — улыбнулась она, ставя на тумбочку шуршащий пакет с яблоками и крупными апельсинами.

Поверх фруктов лежала одна-единственная белая роза — скромная, без лишней упаковки, но удивительно живая на фоне больничного кафеля.

Полицейский удивленно приподнялся на подушках, поморщившись от резкой боли в груди:

— Мне? А от кого?

— Да девушка какая-то приходила, — медсестра поправила капельницу. — Молоденькая, симпатичная, только куталась в воротник, будто простужена. Сама зайти постеснялась, просила вам лично в руки отдать. Сказала только: «Передайте, что я всё поняла».

Медсестра вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Мужчина остался один. Он долго смотрел на бледные лепестки белой розы, и на его бледных губах впервые за все эти тяжелые дни появилась слабая, но по-настоящему теплая улыбка. Искорка, которую он так отчаянно пытался зажечь в ночной камере, всё-таки принялась.

Весь оставшийся день и всю последующую ночь она не находила себе места. Образ бледного, раненного в перестрелке полицейского, который она увидела в новостях, не выходил у неё из головы. Она без конца прокручивала в памяти его жесткие, но честные слова в камере и гадала: передала ли медсестра тот пакет? Понял ли он, от кого этот цветок?

Внутри неё шла жестокая борьба. Привычный страх перед прошлым шептал ей остаться в своей квартире и забыть всё, как страшный сон. Но тонущее чувство благодарности к человеку, который едва не погиб, упрямо тянуло её обратно в больничные коридоры. И это новое чувство победило.

На следующий день, переборов все свои сомнения, она пришла сама. Она долго стояла в больничном коридоре, разглядывая белую табличку на двери палаты, прежде чем её подрагивающая рука наконец коснулась ручки.

Дверь тихо приоткрылась, и она нерешительно замерла на пороге. Он в это время спал и не услышал, как кто-то вошёл. Стараясь не шуметь, девушка прошмыгнула вглубь палаты и тихонько присела на свободный стул неподалёку от его постели. Несколько минут она просто сидела рядом и молча смотрела на него.