Алекс Голд – Дракон против Богов. Том 2 (страница 13)
Третья пуговица.
Прохладный воздух лифта касается кожи — и тут же его губы. Ключица. Ямка между ключицами. Ниже…
Я запрокидываю голову. Мои пальцы — в его волосах, на его плечах, на его спине под задравшейся рубашкой. Горячая кожа. Мышцы под ладонями.
Три года.
Три года я убеждала себя, что это прошло. Что я вылечилась. Что можно любить по-другому — спокойно, ровно, без этого безумия.
Какая же я была дура.
Его рот находит мой. Язык — глубоко, требовательно. Я отвечаю с той же жадностью, с тем же отчаянием. Кусаю его нижнюю губу — несильно, но ощутимо. Он издает звук — низкий, утробный, — и этот звук проходит сквозь меня волной.
Его руки на моих бедрах. Сжимают. Притягивают ближе. Еще ближе. Я двигаюсь навстречу — инстинктивно, неосознанно. Юбка задралась. Его пальцы на голой коже — там, где заканчиваются чулки.
— Господи, — выдыхает он в мои губы. — Ася…
Мое имя в его голосе звучит как молитва. Как проклятие. Как признание во всем, что мы так старательно не говорим друг другу.
Я тяну его рубашку вверх. Он помогает — одним движением через голову. Мои ладони на его груди. Я не вижу, но помню. Широкие плечи. Твердый пресс. Шрам под ребрами — откуда-то из детства, он рассказывал, я забыла…
Провожу пальцами по шраму. Он вздрагивает.
— Помнишь, — говорит. Не вопрос. Утверждение.
— Все помню.
Все. Каждую ночь. Каждое утро. Каждое «люблю», сказанное и несказанное.
Каждый день этих трех проклятых лет.
Звонок прорезает темноту — резкий, громкий, безжалостный. Мой телефон. Где-то на полу, куда я его уронила.
Экран вспыхивает, выхватывая из темноты прямоугольник света.
Имя на экране. Его лицо на фото. Улыбается. Добрый. Родной.
Мир возвращается. Реальность бьет под дых.
Телефон звонит. Звонит. Звонит.
Я смотрю на экран. Саша — тоже. Его лицо в отсветах экрана — напряженное, неподвижное.
— Ты ответишь? — спрашивает. Голос ровный. Слишком ровный.
Телефон звонит.
Я должна ответить. Должна.
Андрей волнуется. Наверное, уже знает, что лифт застрял. Ищет способ помочь. Он всегда так делает — решает проблемы, заботится, защищает.
Телефон звонит.
Я не двигаюсь. Я смотрю на экран — и не двигаюсь.
Звонок обрывается. Экран гаснет.
Темнота снова смыкается вокруг нас.
Тишина.
— Ася… — начинает Саша.
Я целую его.
Заглушаю слова, мысли, совесть — все. Целую так, будто это последний раз. Будто через секунду мир рухнет, и ничего не останется, кроме этого момента.
Телефон снова оживает. Вибрация на полу — настойчивая, требовательная.
Не смотрю.
Саша отстраняется на секунду:
— Может, важное…
— Неважно, — перебиваю. — Ничего не важно.
Притягиваю его обратно.
Пусть звонит. Пусть весь мир звонит, стучит, ломится в двери.
Мы горим. И я не хочу, чтобы нас тушили.
Его руки — везде. На моей спине, на моей талии, в моих волосах. Он целует меня — губы, шею, плечо. Сдвигает бретельку лифчика. Я чувствую его дыхание на своей коже — горячее, рваное.
Телефон вибрирует где-то в темноте. Третий раз. Четвертый.
Мы не останавливаемся.
Не можем.
Три года было слишком много. Три часа — слишком мало. Целой жизни не хватит, чтобы утолить этот голод.
Я знаю: когда лифт поедет, когда включится свет, когда мы выйдем в реальный мир — все станет сложным. Больным. Неправильным.
Но сейчас — сейчас есть только темнота.
И он. И я.
И этот пожар, который мы так долго сдерживали.
Телефон замолкает.
В этот раз — надолго.
14 глава
Его руки на моих бедрах. Мои — на его плечах. Мы движемся вместе, в темноте, вслепую, по памяти тел, которая оказалась сильнее памяти разума.
Три года — и ничего не забыто.
Он помнит, где касаться. Как касаться. С какой силой, с какой нежностью. Помнит, что я люблю, когда медленно. Когда на грани. Когда еще чуть-чуть — и я сорвусь.
Я помню его. Каждый вздох. Каждый стон, который он пытается сдержать — и не может. То, как он произносит мое имя — низко, хрипло, почти неразборчиво.
— Ася...
Вот так. Именно так.
Темнота вокруг нас — бархатная, густая, всепоглощающая. Нет ничего, кроме прикосновений. Его губы на моей шее. Мои ногти на его спине. Наше дыхание — рваное, громкое, бесстыдное.
Мне все равно.
Мне все равно, что это неправильно. Что где-то там — реальный мир, Андрей, последствия. Сейчас есть только это. Только он. Только мы.