Алекс Глад – Семимирье - 5. Пробуждение Гидроманта (страница 8)

А ещё были мысли о деде. О том, что я натворил, сбежав. Я не видел его казни, не слышал криков. Но через пару месяцев после прибытия, в одной из грязных, шумных таверн услышал разговор двух таких же как и я беглецов с Рестанга. Они сидели в углу, пили крепкий, пахнущий травами ликёр и говорили, растягивая гласные, думая, что их никто не поймёт среди гвалта.

– …род Хеллионов, слышал? Полностью вычистили. От мала до велика.

– За что такая немилость? Старик что, в политику полез?

– Какая там политика. Старик, глава рода, что-то там устроил с контрактами. Попытку сорвать сделку с Домом Вернот… Вскрылось. Скандал на весь Совет. Его, всех родственников, даже дальних, седьмую воду на киселе – на плаху, без суда, по упрощёнке. Имущество конфисковали в казну. Чтобы другим неповадно было нарушать субординацию и обманывать власть.

Я сидел в тени, за следующим столом. Слова ударили, как обухом. В ушах зазвенело, а во рту вдруг стало сухо и горько, будто я наглотался песка. Я сжимал кружку с плохим, кислым пивом так, что пальцы побелели и костяшки выступили наружу, но не чувствовал ни дерева, ни холода. Хеллион. Это девичья фамилия моей матери. И деда.

Он забрал нас на якобы воспитание. Маме, проявившей магический дар и не успевшей поступить в академию до совершеннолетия, по закону вменили обязанность предоставить своё тело для зачатия виртонгу. Ритуал – половой акт. Чужак. Не отец, всего лишь имя в приказе. После родов – мать должны были выдать замуж, а ребёнка, одного мальчика, отдать Дому для которого производили зачатие.

Но получились мы.

Двойня. Мальчик и девочка. Брак. Нарушение кода. Неслыханно! Мать, как источник сбоя, стерилизовали сразу. А нас… нас, бракованный генетический материал, в «милость» отдали её дяде. Моему деду. Наблюдать. И если что не так – истребить.

Мы росли под надзором. Не дети. Живой залог благ, или смертный приговор в его собственном доме.

А потом мы сбежали. Покинули Рестанг. Это – табу. Наказание – казнь. Тебя не будут искать. Ты отрезанный ломоть за пределами мира. Казнят весь род. Под корень. Чтоб и памяти не осталось. В назидание.

Его казнили не за аферы. Его казнили за нас. За то, что мы, его подопечные, посмели нарушить закон. Благо другой родни уже не было.

Значит, и имя сестры теперь в списках мёртвых. Лиана умерла для всех, ещё до того, как я её потерял. Остался искать её только я. Такой же призрак.

Я не чувствовал ни радости, ни печали, ни торжества справедливости. Только холодную, тяжёлую, как свинец, пустоту в груди, как ту, что сейчас висела надо мной на стене Бастиона, глядя на угасающий день.

Я не спас Лиану. Я, возможно, отправил её в неизвестность, на верную гибель. Я уничтожил всё, что осталось от нашей семьи, пусть и гнилой, пусть и лживой. Я был один. Абсолютно, безоговорочно, навсегда один.

И теперь, стоя на этой стене и глядя на багровеющий горизонт, я понимал – это одиночество, эта пустота и были моим единственным активом, моей силой. Ни семьи, которую нужно защищать. Ни долгов, которые нужно отдавать. Ни собственности, которую нужно хранить. Только я, мой дар, вина, которая гнала меня вперёд, как бич, и странный, давний шёпот эха того разрыва у колодца, который с некоторых пор стал чуть слышнее, навязчивее, будто настраивался на моё решение. Будто проклятое место звало меня обратно, или вперёд – к другому такому же месту.

Внизу, у ангара, зажглись огни – тусклые, красные точки ходовых огней. Не эбайков, а обычных грузовиков. Сами эбайки – их было три – стояли в стороне, накрытые брезентом. С виду они напоминали нечто типа мотоцикла с картинок о далеком мире Терры – лёгкий каркас из тёмного металла, два огромных, загнутых назад стабилизатора, колёса, сложная система магических рун, вытравленных прямо на раме.

Говорили, это были экспериментальные модели, найденные в заброшенных военных ангарах ещё до Катаклизма. Они летали, а не ехали, за счёт магии левитации и миниатюрных импульсных двигателей на магической тяге. Не самое надёжное средство, но для быстрых перебросок через опасную местность – незаменимое. Механики снимали брезент, проверяли рунные цепи, заливали в баки густое, пахнущее мёдом и металлом магическое топливо.

Завтра я сяду на один из них. И эта стена, этот Бастион, весь Ульбрант с его зеленью, опасностями и скудной безопасностью вскоре останутся позади. Навсегда. Либо я вернусь сюда другим человеком, с ключами в руках, либо не вернусь вовсе. Здесь меня действительно ничто не держит.

Я спустился со стены, чувствуя, как каменные ступени холодят подошвы. Вместо того чтобы идти в барак, я свернул в сторону жилого сектора, к центру. К «Дому Увеселений». Меня туда звали не раз, особенно после удачных вылазок, когда в кармане звенели монеты. Шахтёры, стрелки, торговцы – все туда ходили. Я всегда отказывался. Казалось, что тратить время и деньги на тусклый свет, громкую музыку и дешёвый алкоголь – глупость.

А ещё там были женщины. К ним у меня после Рестанга и нашей жизни в уединении выработалось стойкое, почти физическое отторжение. Но сегодня… сегодня было другое. Перед прыжком в бездну хотелось в первый и последний раз ткнуть пальцем в это гнилое, живое, вонючее человеческое гнездо. Убедиться, что я не жалею о том, что покидаю и его тоже.

«Дом» оказался большим, одноэтажным, сколоченным из грубых досок зданием, из щелей которого лился громкий, дребезжащий звук музыки – что-то с мощным ритмом и визгливыми струнами. Воздух вокруг пах перегаром, потом и дешёвыми духами. Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Шум ударил по ушам. Полумрак, прокуренный до сизого марева. Барная стойка, за которой суетился толстый, лысый мужик. Несколько столов, за ними люди – кто-то пил, кто-то играл в кости, кто-то громко спорил. В углу, на крошечной, подсвеченной тусклым светом сцене, девушка в блёстках и перьях монотонно крутилась вокруг шеста, её лицо было пустым, как маска, с приклеенной, застывшей улыбкой. Всё это было убого, грязно и безнадёжно.

Мой дар, вечное проклятие чуткого слуха, выхватывал из какофонии отдельные звуки: хлюпающий звук пьяного поцелуя за бархатной занавеской, всхлип, быстро подавленный, откуда-то из-за кулис, надсадный, разрывающий лёгкие кашель старого курильщика в углу. Не просто шум. Симфония отчаяния, которую я буквально слышал.

Я подошёл к бару, заказал крепкий самогон, без закуски. Бармен, не глядя, налил из грязной бутылки в запотевшую кружку. Я присел на свободный табурет у стены, отхлебнул. Жидкость обожгла горло, ударила в голову. Я сидел и смотрел. Смотрел, как люди смеются слишком громко, как они хватают друг друга за плечи, как пытаются ухватить кусок иллюзорного счастья в этой помойной яме. Ничего общего с изысканными развлечениями картэнской аристократии или даже с грубыми, но осмысленными ритуалами Рестанга. Это была просто… животная попытка забыться.

Ко мне подсела девушка. Рыжая, как Лиана. Я сразу внутренне сжался.

– Скучно один, красавчик? – прошептала она, пытаясь обнять за плечо.

– Отвали, – сказал я тихо, но так, что она отпрянула, будто её толкнули.

Она скривилась и ушла, бросив через плечо: «Сам дурак».

Я допил самогон, поставил кружку. В голове гудело, но не от опьянения, а от диссонанса. Я ожидал… не знаю чего. Какого-то озарения. Прощания с человеческим. А увидел просто ещё одну клетку, ещё более тесную. Люди там за стенами умирали от тварей. А здесь, внутри, они умирали от скуки и отчаяния, даже не замечая этого.

Я встал и пошёл к выходу. У самой двери кто-то сильно раскашлялся – пьяный детина в рваной куртке. Он пошатнулся и упал прямо передо мной, выронив из каркаса небольшой, тёмный камень. Камень покатился, остановился у моей ноги. Я наклонился, поднял его автоматически. Он был гладким, тёплым, с едва заметным внутренним свечением – дешёвый амулет удачи, массового производства. Детина лежал и храпел, не обращая ни на кого внимания.

Повертел камень в пальцах, потом просто положил его обратно в карман бесчувственного владельца. Удача. Смешное понятие. А чужого мне не надо.

Вышел на улицу. Ночной воздух после духоты «Дома» показался чистейшим, почти целебным. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие очищаются от чада, табака и фальши. Никакого прощания не получилось. Получилось лишь подтверждение – я был чужим здесь. Всегда был. И это было нормально.

Я пошёл к себе, в барак. Внутри было пусто и тихо – соседи ещё на вечерней смене или в столовой, но кто-то тут был, глухо говорили за стеной. Я зашёл в свою каморку, сел на койку, скинул рюкзак. Достал из-под тонкого, продавленного матраца тот самый кожаный мешочек. Развязал шнурок, высыпал один слиток на ладонь.

Он был холодным, неожиданно тяжёлым, почти враждебным в своей материальности, в своей однозначной ценности. На нём был вычеканен герб Совета Ульбранта – гора и молния. Символ мира, который выстоял, который сломался, но не пал. Мира, который стал для меня удобной, надёжной клеткой на шесть долгих лет. Я взвесил слиток на ладони. Это была не плата. Это был якорь, который я брал с собой в бурю. Не чтобы удержаться, а чтобы знать – если выбросит на берег, было чем начать всё с нуля. В очередной раз.

Я уберу эти слитки в самый глубинный, потайной, прошитый металлической нитью карман рюкзака. Вес превысить не должен. Пусть будет. На чёрный день. На поиски. Эти деньги были не наградой, не платой за риск. Они были авансом за мою жизнь, выданным вперед. И я собирался этот аванс отработать. Не для Совета, не для Ульбранта. Для себя. Чтобы купить себе не свободу от стен – возможность. Возможность найти один-единственный потерянный голос в бесконечном, равнодушном шёпоте воды вселенной.