Алекс Глад – Семимирье - 5. Пробуждение Гидроманта (страница 7)

Кладовщик покосился на список, потом на меня, прищурив единственный глаз, в котором мелькнула искорка чего-то вроде профессионального интереса.

– Щупы найду, благо народ тут разный бывает, любители поковыряться в земле. Компас гироскопический – одна штука в запасе, для особых поручений, с инерциальной подвеской. Тебе пойдёт, если не разобьёшь, – он хрипло хохотнул, глядя куда-то поверх моего плеча, в темноту ангара. – Эх, и везёт же вам, магам. Сходил на прогулку в ад, вернулся – и тебе уже и статус, и пайка убойная, и девки из «Увеселений» смотрят иначе. А мы тут, простые, с этими тварями у своих же стен воюем. В прошлом месяце парнишку одного принесли… Молодого совсем… укус симбиота пропустили, думали, царапина. Так он, бедолага, своих же на КПП чуть не порешил. Открыть пытался. Пришлось… утилизировать.

Он махнул рукой, и в жесте была усталая, привычная горечь.

– Бери давай, не задерживай. Возвращайся – расскажешь, как там наше старое добро показало себя. Я б послушал. А то тут одно и то же: стены, твари, паёк. Остальное – вот в тех стеллажах, в дальнем углу. Комплектуйся сам, на глаз. Вес – не больше сорока килограмм на человека, включая личное оружие, паёк и воду. Эбайк не тяжеловоз, чтоб всю кладовку к порталу тащить. Сорок – и ни грамма больше. Удачи, парень. Возвращайся – расскажешь, как там наше старое добро показало себя.

Я кивнул и направился в указанный угол, пробираясь между штабелями ящиков. Оружие… я взял компактный, складной арбалет с полимерной ложей и двадцатью болтами с разными наконечниками в отдельном тубусе (бронебойные с твёрдосплавным сердечником, расщепляющиеся с зазубринами, два сигнальных). Тихо, точно, не зависит от погоды, влажности и магических помех, которые на Пальноре, по слухам, могли отключить любой заряд. И длинный, тяжёлый нож в ножнах на бедро – больше как инструмент для рубки веток, копания и разделки, чем оружие ближнего боя.

Для ближнего боя у меня были кулаки. И камень под ногами. Если доживу.

Паёк взял на три недели, с запасом в полторы. Сухие концентраты в вакуумной упаковке, энергетические батончики с орехами и сухофруктами, брикетированный чай.

Одежду – термостойкий комплект из плотной, пропитанной специальным составом ткани, цвета грязи и пепла, два сменных белья из мягкой, впитывающей влагу материи.

Аптечку стандартную, но добавил побольше антисептика в спреях, стерильных бинтов, стимуляторов сердечной деятельности и мощного, неопиоидного обезболивающего в шприц-тюбиках.

Потом нашёл свой инструментарий, сложенный в отдельный, запылённый ящик.

Щупы. Шесть стержней из чёрного, плотного сланца разной длины, отполированных временем и моими же руками до состояния зеркала, холодные на ощупь даже в тепле. Их я привёз с собой ещё с Рестанга, спрятав в подкладке плаща при побеге, обмотав тряпьём. Они были моим первым, самым простым и верным инструментом, проводником между моим даром и миром, мостами, по которым шёпот воды доходил до сознания. Теперь они выглядели древними, почти ритуальными реликвиями на фоне суровой, утилитарной маготехники Ульбранта, странными и немного жуткими.

Гироскопический компас оказался тяжёлой, кряжистой штуковиной в прочном алюминиевом корпусе с толстым, небьющимся стеклом. Он показывал не на северный магнитный полюс, а на отклонение от исходной, зафиксированной точки. В лабиринтах под землёй, в пещерах и каньонах, где магнетизм мог сбиться, исказиться или его не было вовсе, эта стрелка, живущая по законам инерции, спасёт жизнь. Если, конечно, не разобьётся при падении.

Я упаковал всё в новый, пахнущий кожей, смолой и новизной рюкзак с алюминиевым каркасом, с множеством лямок и креплений. Он сидел на плечах непривычно, но прочно, распределяя вес по спине и бёдрам. Сорок килограмм… я уложился в тридцать пять, тщательно взвешивая каждый предмет на ручных весах.

Остальное место занял НЗ – ещё один, сверхкомпактный паёк на неделю, плоский баллон с чистой водой, запасные шерстяные носки, пара перчаток, кремень, огниво, моток рыболовной лески с крючками. Мелочи, о которых узнаёшь только после первой серьёзной вылазки за стену, когда понимаешь, что сухая пара носков или возможность развести огонь без магии ценнее любого золотого слитка.

Кладовщик взвесил рюкзак на ржавых, но точных безменах, повешенных на балке, кивнул одобрительно.

– Тридцать семь. Молодец, не стал тащить всякую хрень. Готово. Завтра в пять утра, ясное дело, здесь, у ангара. Водители будут. Опоздаешь хоть на минуту – эбайки улетят без тебя. Им окно грузового портала ждать не положено, оно открывается по расписанию звёзд, а не по нашему хотению.

Вот и всё…

Я вышел закинув рюкзак на одно плечо. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, искажённые, багровые тени от ангаров, вышек с прожекторами и ржавых остовов неисправной маготехники. Воздух стал холоднее, резче.

Где-то вдалеке, за стеной, на самой границе слышимости, проскрежетала тварь. Одинокий, тоскливый, протяжный звук, не похожий ни на волчий вой, ни на рык медведя, ни на что известное.

Здесь, внутри, в этот предвечерний час было тихо. Слишком тихо. Тишина напряжённого ожидания, когда сгущаются сумерки и твари за стеной, в лесах и полях, просыпаются, становятся активнее, голоднее. Хотя по мне это людям всё так воспринимают. Просто ночью страшнее. Видимость хуже, звуки громче…

На этот раз пошёл не в барак, не к столовой. Я поднялся по узкой, крутой лестнице на северную стену Бастиона, на смотровую площадку у одной из сторожевых башен, где обычно дежурили двое стрелков. Они кивнули мне, узнав, но не заговорили. Оттуда открывался вид на кусок «дикой» земли – поле, поросшее жёсткой бурой, пожухлой травой, а дальше, у горизонта, – тёмная стена леса. Зелёного, густого, живого. И смертельно опасного.

Воздух здесь, наверху, был чистым, холодным, колючим, пахнущим снегом с далёких гор. Таким, каким я впервые вдохнул его шесть лет назад, вывалившись из контрабандистского портала в придорожную канаву у стен ещё строящегося, тогда ещё просто «Укрепрайона №7».

Воспоминание нахлынуло, резкое и ясное, будто это было вчера.

Тогда Ульбрант был другим. Спокойным, почти идиллическим, миром, где можно было дышать полной грудью, не оглядываясь на тени. Я выбрался из канавы, отряхнул потрёпанную дорожную одежду, ощупал себя – цел. В кармане – жалкие гроши, которые удалось урвать перед побегом, несколько мелких монет Рестанга. Сокровище, все сбережения и вещи я сунул в руки сестре перед тем как отправил её в неизвестность. Зато со мной были щупы, твёрдые и надёжные, они лежали за пазухой.

Первые дни я провёл в ближайшем городке, в дешёвой ночлежке, искал любую работу. Моя магия была слишком специфична для случайных подработок – разгрузки барж или ремонта крыш. Но я знал, что гидроманты, даже примитивные, всегда нужны в геологоразведке, в поиске источников для новых поселений, которые тогда росли как грибы. Пошёл в контору, занимавшуюся как раз этим.

Меня взяли без лишних вопросов, почти без разговоров. Никто не спросил документы, происхождение. Посмотрели на мои руки (уже тогда в мозолях и царапинах), на странные щупы, дали простой, примитивный тест – найти воду на пустом, каменистом, на первый взгляд абсолютно сухом участке за городом.

Я тогда вышел на поле, воткнул щуп, прислушался. И нашёл. И не просто нашёл – сказал, на какой глубине, какой примерный объём в час и даже примерную минерализацию – горьковатую, с железом. Меня взяли в полевую партию, выдали аванс и кинули в дальний рейд на север.

Жизнь, странно сказать, наладилась. Платили хорошо, честно. Я снял маленькую, но чистую комнату в доме у пожилой пары, потерявшей сына на рудниках. Они смотрели на меня с тихой грустью и кормили обедами. Купил нормальную, прочную одежду, инструменты получше – настоящий геологический молоток, рулетку, блокнот. Начал потихоньку узнавать мир, его обычаи, его непривычную простоту.

Ульбрант был… приятным. Доброжелательным. Здесь не делили на виртонгов, людей-магов и скот. Здесь делили на тех, кто работает, и тех, кто платит. На тех, кто может что-то сделать, и на тех, кто пользуется результатами. Я был из первых, и это давало чувство странной, непривычной, почти головокружительной свободы. Я мог идти куда хочу (в разумных пределах), говорить что думаю (если это не касалось начальства), тратить деньги на что угодно. После Рестанга это было как глоток чистого воздуха после угарного подвала.

ГЛАВА 5

Идиллия длилась месяцами. Я помню один день, незадолго до конца. Возвращался с полевых работ раньше, солнце ещё было высоко. На базарной площади купил у старушки связку только что сорванных, тёплых от солнца ягод. Они лопались во рту, сладкие и терпкие, сок тек по пальцам. Дети бегали вокруг фонтана, смеясь. Кто-то играл на струнном инструменте под раскидистым деревом. Воздух пах пылью, зеленью и обещанием простого, понятного завтра.

Я стоял, жевал ягоды и чувствовал, как что-то в груди, долго сжатое в комок, начинает потихоньку расправляться. Может, здесь можно пустить корни. Может, здесь можно начать искать Лиану не как беглец, а как свободный человек с деньгами и связями.

Помню подслушал разговор в таверне – двое учёных в дорогих плащах говорили о странных сигналах с какого-то исследовательского комплекса на севере, о сбоях в портальной сети. Это было похоже на аномалию. На то, за что могли платить хорошие деньги специалисту по воде и земле. Я уже строил планы, как нанять через знакомых следопыта, может, даже купить доступ к архивным справкам через чёрный рынок информации… А через неделю этой почти совершенной жизни… всё закончилось. Начался Катаклизм. И моя новая жизнь рухнула вместе с городами, фонтанами и надеждами в непроглядную темную задницу. Иных слов для описнаия этого нет.