Алекс Глад – Семимирье - 4. Возрождение Геоманта (страница 3)

– Площадка для экстренной связи, – бросил через плечо Горн, не замедляя шага, но заметив направление моего взгляда. – Кристалл ловит отголоски магнитосферы, когда та успокаивается. Происходит это раз в десять дней, если повезёт. Не рассчитывай. Очередь желающих отправить весточку – длинная.

Он свернул в низкую, тёмную арку, ведущую в узкий, похожий на каньон или шахтный штрек переулок между двумя блоками. Здесь пахло ещё резче, химически – щелочью, кислотой, металлической стружкой. И сквозь эту вонь пробивался другой, дразнящий запах – жареного мяса. Настоящего. Я ел его раньше. В детстве. А в последние пять лет – считанные разы, но забыть этот аромат невозможно. Да, точно: из распахнутой двери слева, откуда лился тёплый, рассеянный свет и доносился гул голосов, несло именно им. Мой желудок, после двух дней сухпайка в пути, предательски и громко заурчал.

– Столовая, – кивнул Горн в сторону двери, и в его голосе прозвучала та же сухая усмешка. – Кормят сносно. Если не придираться к происхождению белка и не задавать лишних вопросов. Следующая дверь – твоя на сегодня.

Он остановился у неприметной, покрытой толстым слоем краски и ржавчины железной двери. Она была испещрена глубокими царапинами, будто по ней точили когти. Инструктор достал из кармана куртки небольшой брусок, похожий на мел или засохшую глину, и провёл им по центру двери. Раздалось короткое, энергичное шипение, как от раскалённого металла, опущенного в воду. Дверь отъехала в сторону с сухим, скрежещущим звуком.

Внутри пахло. Пахло сильно: пылью, потом, старым деревом, озоном после магии и ещё чем-то кислым – то ли немытыми телами, то ли консервами. Это была казарма. Длинное, низкое помещение с двумя рядами двухъярусных коек. У каждой – тумбочка из жести да крюк для вещей на стене. Освещение – несколько тусклых магических шаров, плярисов, под потолком.

Из примерно двадцати коек занято меньше половины. В дальнем углу, под самым ярким шаром, сидели четверо и что-то азартно, но беззвучно обсуждали, перебрасываясь друг с другом костяными фишками. Они замерли, все разом обернувшись на скрежет двери.

Молодые парни. Но молодость здесь была другого свойства – не мягкая, не гладкая. Лица загорелые, обветренные, с ранними морщинами у глаз. У одного – коренастого, с плечами землекопа и руками, толщиной в моё бедро, – взгляд был оценивающим, немного враждебным. Другой, долговязый и веснушчатый, беззлобно ухмыльнулся, обнажив кривые зубы. Третий, со шрамом через скулу и умными, быстрыми глазами цвета мокрого асфальта, просто молча кивнул. Четвёртый, просто наблюдал, спокойный как камень.

– Новенький, – рявкнул Горн, и его голос гулко отозвался в каменном мешке помещения. – Тарэн, с Ульбранта. Геомант. Не трогать, не грузить понапрасну, не вести в опасные зоны без моего прямого приказа. Уяснили?

– Так точно, инструктор! – почти хором, но без особого энтузиазма, отозвались четверо из угла.

В их голосе была не армейская дисциплина, а привычное, уставшее уважение к опасности, которую Горн, видимо, олицетворял в полной мере.

– Вольф, – ткнул пальцем в коренастого. – Землекоп, сапёр. Знает грунты, как свои пять пальцев. Вы, думаю, найдёте общий язык. Или перебьёте друг друга – мне в принципе всё равно. Спишем, бывает. Но от живых пользы больше. Ларс, – кивнул он на долговязого. – Биомеханик, а по совместительству – наш главный знаток всей ползающей, летающей и прыгающей биорастительной мерзости. Если что укусило – к нему. Келлан, – указал на человека со шрамом. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным. – Скаут. Лучший следопыт на пять оставшихся миров по версии выживших. Пока ещё не стал чьим-то обедом, что уже о многом говорит. И Леха, – махнул рукой в сторону того, что молчал: – Тоже новенький, но уже обкатанный. Бывалый. Фамильяра жаль нет, но это не мешает. Знание о том, кто он – тебе не поможет. Главное, он знает, как не умереть.

Келлан снова кивнул, его пронзительные глаза продолжали сканировать меня с холодным, почти хищным интересом.

– Они твои соседи по этому склепу, – подчеркнул Горн. – Не друзья, не братья. Соседи. На Пальноре дружба и привязанности – непозволительная роскошь. Такая роскошь, чаще всего ведёт на кладбище, причём за компанию. Держись с ними – твои шансы выжить повысятся. Начнёшь переживать за них – умрёшь первым. Выбор за тобой. Выбирай свободную койку. Расписание на завтра – на доске у выхода. Опоздаешь на утренний инструктаж хотя бы на минуту – будешь выгребать гущу из отстойных колодцев. Вопросы?

Вопросов было много. Но задавать их этому человеку, казалось бессмысленным занятием. Он говорил языком простых фактов, прямых угроз и неопровержимых законов выживания. И это, как я уже начинал понимать, был единственный язык, имевший здесь вес.

– Отлично, – Горн развернулся к выходу, но на пороге задержался. – И ещё, Ульбрантец. Завтра к нам прибывает группа картэнских адептов. Учебная практика.

И что мне до них?

Я отлежал на койке час, пока соседи что-то ругали и играли в кости. Желудок сводило спазмами – запах жареного мяса не выветривался из носа. Игнорировать его было бессмысленно. Телу нужны силы, а не бодрость духа.

Встал. Пошёл к двери. Вольф, тот коренастый, посмотрел на меня с усмешкой.

– Сожрать чего захотелось, новичок? Иди. Только ложку с собой бери. А то дадут вонючую деревяшку облизанную.

В углу у двери стояла кадка с облупленными металлическими ложками. Я взял одну, потрогал черенок. Холодный, шершавый. Вышел за дверь.

Запах стал гуще, почти осязаемым. Дверь столовой была не закрыта, а распахнута внутрь на петлях. Свет лился наружу – жёлтый, неровный, от керосиновых или магических ламп. И шум. Не гвалт, а низкий, плотный гул десятка голосов, звон посуды, скрип скамеек.

Я зашёл внутрь. Помещение было просторным, но низким. Каменный пол, грубо сколоченные длинные столы и лавки. Стены – те же пористые плиты, но здесь они были закопчены до черноты. Дымоход где-то в углу явно не справлялся. Воздух стоял тяжёлый: пар от еды, дым, запах немытых тел, влажной шерсти и того самого мяса – жирного, настоящего.

За раздачей – женщина. Крепкая, ширококостная, с руками как лопаты. Лицо – плоское, без эмоций. Она черпала что-то из большого чугунного котла. Рядом на столе – ломти хлеба, тёмного, плотного, настоящего. И куски мяса на огромном блюде. Мясо было тёмно-коричневым, с поджаристой корочкой, плавало в мутноватом жире. От него и шёл дразнящий аромат.

Очереди не было. Подошёл к раздаче. Женщина посмотрела на меня пустыми глазами.

– Новенький. Паёк по норме А.

Она шлёпнула в мою миску густую похлёбку с кусками корнеплодов. Потом щипцами – кусок мяса, с капающим жиром. И ломоть хлеба. Всё без слов.

Нашёл свободное место в конце стола. Сесть пришлось рядом с двумя местными – они ели молча, быстро, не отрываясь от мисок. Я воткнул ложку в похлёбку. На вкус – солёная, с привкусом дыма и какой-то незнакомой, горьковатой травы. Съел. Потом взял мясо. Оно не поддавалось ложке. Пришлось взяться руками.

Мясо было жёстким. Волокнистым. Его нужно было рвать зубами, долго жевать. Вкус – дикий, насыщенный, не телятина или свинина, как в прошлом. Что-то другое. Дикое. Лесное. Может, местная тварь, может, импорт. Но это было МЯСО. Настоящее. Жир тек по пальцам, застывая липкой солоноватой плёнкой. Я ел, стараясь не чавкать, чувствуя, как каждый кусок наполняет желудок тяжёлым, долгожданным теплом.

Соседи доели, встали, унесли миски куда-то в угол, к бочке с водой. Я последовал их примеру. Сполоснул миску и ложку в прохладной, мутной воде. Вытер руки о штаны. Ложку забрал с собой.

На выходе, у двери, стоял тот самый Келлан. Курил самокрутку с едким, травяным дымом. Он кивнул на мои руки, ещё блестящие от жира.

– Почувствовал разницу? Между нашим пайком и ульбрантскими гранулами?

– Да, – сказал я, констатировав: – Мясо жёсткое.

Он фыркнул, выпустил струйку дыма.

– Жёсткое – это ладно. Главное, что оно есть. Здесь еда – топливо. Или ты её, или она тебя. Завтра на марше поймёшь.

Он отшвырнул окурок, который тут же зашипел в луже. Развернулся, пошёл к казарме. Я посмотрел на свои ладони. Жир уже впитался, кожа стала просто липкой. Запах мяса въелся в пальцы. Надолго.

Я тоже пошёл назад. В казарме стало тише. Кто-то уже спал. Я тоже лёг на свою койку, руки за голову. Желудок полон, тело отяжелело. Запах со столовой всё ещё витал в ноздрях, перебивая казарменную вонь.

Дикое мясо. Жёсткое топливо. Первый здешний урок, который усвоило тело, а не разум. Здесь всё будет таким – грубым, простым, без полутонов. Или съешь, или съедят тебя. Дома в последние годы так же, но тут кажется положение жестче.

С этими мыслями я и провалился в сон. На этот раз без сновидений.

Сон пришёл тяжёлый, как удар по голове. И в нём не было Пальноры.

Был запах. Другой. Тёплый, плотный, знакомый до слёз – запах жареной свинины с луком. Запах дома. Нашего старого дома, до того как стены стали выше, а окна – уже.

Я видел кухню. Не каменный мешок, а просторную комнату с большим деревянным столом. На столе – глиняная миска с дымящимся мясом. Розоватые ломти, обжаренные до румяной корочки, в луковом соку. Рядом – свежий хлеб, ещё тёплый, и деревянная солонка.