Алекс Глад – Семимирье - 4. Возрождение Геоманта (страница 1)
Алекс Глад
Семимирье - 4. Возрождение Геоманта
ГЛАВА 1
Тишина за стеной – самый коварный враг на Ульбранте. Она не пустота. Она страж. Замерший, притаившийся, и потому – в тысячу раз опаснее любого воя или скрежета жвал в ночи.
Я научился слышать не её, а то, что она скрывает. Едва уловимую дрожь в каменных плитах подвала. Легкую вибрацию, что ползёт из глубин, передаётся через фундамент, впитывается подошвами.
Сегодня утром неподалеку была стая. Небольшая, но голодная. Шли на север, к старым развалинам возле высохшего русла. Значит, там ещё есть чем поживиться. Или просто инстинкт гонит.
Мать выслушала мой доклад ответив одним кивком. Молча. Проверила запоры на внутренних воротах – движения быстрые, без лишнего усилия, отточенные ежедневной практикой на протяжении многих лет.
Её лицо, жёсткое, как тесаный гранит у нашего порога, не дрогнуло. Ни тени тревоги. Только холодная концентрация. Моя же работа сегодня была не рутиной. Я отложил кирку, вытер руки о грубую ткань штанов. Руки – хороший инструмент. Шершавый, в шрамах и мозолях, но точный. На Ульбранте их так и ценили – не как часть человека, а как полезную, надежную вещь. Вещь, которую можно сломать, но пока цела – она должна работать.
– Тарэн… – голос матери был чётким, рубленым, без полутонов и колебаний.
Она стояла в дверях кухни. В её руках – свёрток из грубого пергамента и туго набитый холщовый мешок. Линия её губ тонкая, бескровная – жестко сжата.
– Пришло, – констатировал я.
Прежде ждал. С тревогой. Надеждой. И вот оно… Внутри всё сжалось в один тугой, холодный узел. Не страх. Пустота. Предчувствие той пустоты, что вот-вот разверзнется здесь, в нашем доме. Она придёт на смену привычному ритму, гулу генератора, скрипу насоса, тихому перешёптыванию сестёр за стеной.
Она вошла, положила свёрток на верстак, заляпанный окалиной и маслом.
– Из Поселения у Врат. Передал караванный охранник проездом. Вызов. Пальнора. Академия экстремального выживания. Требуется геомант. Ты еще не специалист, а интуит. Но им нормально, сойдет, не обучение, а квалификационная оценка… Таких как ты – на пальцах пересчитать. Не хрономаг, конечно, один на все миры, но геомансеров во всём Семимирье – десятки. Тех, кто чувствует землю по-настоящему. Вот и…
Она умолкла. Вспомнились слова отца сказанные когда-то давно: учись слушать, чувствовать, ты станешь целителем для земли.
Здесь земля здорова. А там? Там я лекарь для трупа. Там впору практиковать некроманту. Бесполезная работа. Но платят не за результат, а за попытку. И эта оплата нам очень нужна.
Я однажды избежал призыва в нашу Ульбрантскую академию. Была бы стипендия, но ее мало для выживания. Деньги ничто. Где их тратить, если до ближайшего барыги два дня пути? Мать не геомант, она как и дети беспомощна. Я у них единственный кормилец. Но второй раз отмазаться от повестки не удастся.
Развернул пергамент. Шершавый, пахнущий чужим миром, пылью дорог и металлом портала. Печать Картэна – изящная, с завитушками. А поверх – угловатый, грубый оттиск: скрещённые кирка и щуп. Знак пальнорского гарнизона при академии экстремального выживания.
На этот раз приказ. Не предложение. Билет из вечной, размеренной осады – прямиком в самое пекло другого ада.
– Почему я?
– Потому что чувствуешь, – её взгляд буравил меня. Прямой, безжалостный, лишённый сантиментов. – Не только здесь, под ногами. Тебя ведь проверяли. На Пальноре сама земля болеет. Её лихорадит, трясёт, корчит. Им нужен не покоритель стихии, не строитель. Им нужен диагност. Сапёр. Тот, кто услышит, где она готова разверзнуться.
– Надолго?
– Цикл обучения – полгода. Потом – по обстоятельствам, – она впервые за разговор отвела глаза. Уставилась в потолок, где висели связки сушеных трав. – Это шанс, Тар. Не для тебя. Для них.
Она кивнула в сторону глухой стены, за которой была теплица. Туда, где копошились Лина и Мира, возились с хрупкими побегами ягодных кустов.
– Закрепишься там – может, вызовут ещё кого из них. Куда угодно, главное отсюда. Или дадут квоту. На переселение. В Поселение. За главные стены. Под защиту гарнизона, а не одного ружья на крыше.
Вот и цена. Моя странная чувствительность, проданная за призрачный шанс на их относительную безопасность. Кусок мяса, брошенный в надежде отвлечь хищника.
Прагматично. Как кладка стены. Каждый камень держит вес не потому, что хочет, а потому что должен. И если его вынуть, рухнет всё.
– Я готов, – вздохнул я.
Других слов не было. Вообще. Отказаться – значило не просто остаться. Значило обречь их на вечную жизнь в этой каменной ловушке, где я был единственными ушами, слышащими бурю за километр. Единственным щупом, тыкающимся в темноту. Без меня они ослепнут. Оглохнут. Станут вкусным мясом за стеной, которое рано или поздно кто-то почует. Вскроет эту консервную банку. Отпотчует…
Вечер был тихим и тягучим, как смола. Мы сидели за столом. Лина, вся в напряжении, начищала до блеска нашу единственную керамическую чашку – делала вид, что занята делом. Мира прилипла ко мне боком, молча, уткнувшись лицом в мой рукав. Дышала часто, мелко.
Ели похлёбку из добытых мной корнеплодов и остатков вяленого мяса. Говорили о ягодах в оранжерее, о скрипящей задвижке на резервуаре, о том, что завтра нужно проверить ловушки на крыше. Никто не сказал «береги себя». Здесь так не говорили. Никогда. Это сродни сглазу. Порче. Признанию слабости и уязвимости, которое могло привлечь беду.
Перед самым уходом, уже в сенях, где пахло кожей и маслом для оружия, мать вручила мне мешок.
– Паёк на три дня. Фляга. Нож твой, я наточила. И это… – она дала мне отполированный до зеркального блеска брусок чёрного сланца. Мой щуп. Длина предплечья, толщина в запястье. С одного конца – заострён, с другого – плоский, для удара. – Не теряй. Он тебя чувствует.
Я взял. Камень был тёплым от её рук. Пристроил его за спиной, под ремнём, где он лег ровно, привычно. Обнял Лину – она была твёрдой и несгибаемой, как столб, напряжённой, как тетива лука. Потом прижал к груди Миру – она всхлипнула один раз, резко, и тут же вытерла лицо кулаком, стараясь не разреветься.
– Слушайте мать, – сказал я. Голос сорвался, стал хриплым. – Слушайте землю. Не ленитесь лазать на крышу.
Вот и всё. Больше нечего было сказать. Все слова уже сказала эта тишина, это напряжение в воздухе. У внутренних ворот, в полной, абсолютной темноте, мать сказала свое последнее слово. Шёпотом, который врезался в память чётче любого крика:
– Слушай землю, Тарэн. Всю дорогу. Доверяй глубине, а не поверхности. И помни: камень лжёт реже людей. Но если соврёт – смертельно. Без вариантов.
Эти слова когда-то принадлежали отцу. Я кивнул в темноту, хотя она не видела. Упёрся плечом в холодное, шершавое дерево. Задвижка, которую я смазывал на прошлой неделе, скрипнула оглушительно, разрывая тишину. Щель. Чёрный прямоугольник ночи, пахнущий свободой и смертью. Я выскользнул в него, не оглядываясь. Оглянуться – показать слабину. Слабина в стене – трещина. Нельзя оставить им трещину.
Путь до Поселения у Врат – два дня бега с оглядкой и ночевками не на земле, а в идеале на деревьях, в развилках толстых сучьев. Я мчался, не разбирая дороги – ноги знали её сами. Вехи ландшафта, вбитые в сознание с детства: кривая сосна-одиночка, чернеющая на рыжем фоне; груда ржавого металла, оставшаяся от докризисной маготехники; сухое русло с голыми, острыми камнями. Платину на дамбе прорвало пару лет назад. Что-то затопило, что-то обмелело.
Воздух чист, тих и мёртв. Ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых. А я их помню, слышал с детства. Он исчез пять с половиной лет назад. Теперь только шелест моих собственных шагов по бурой, выжженной солнцем траве и свист ветра в ушах. Я бежал, весь превратившись в слух, в пятки, читающие землю сквозь подошвы. Каждый камушек, каждую кочку, каждую невидимую глазу впадину.
К концу первого дня почувствовал дрожь. Она ощутилась справа, метрах в трёхстах. Глубокая, расплывчатая. Что-то большое, тяжёлое копошилось в старом коллекторе, или обрушенном тоннеле?
Я замер, прислонившись к стволу сухого дерева, слушая кожей, костями. Нет, не на моем пути. Идёт параллельно, на юг. Не спешит. Я выждал, пока вибрации не отдалились, не растворились в общем фоне, и двинулся дальше, в сгущающиеся, багровые сумерки.
Бегу мягкой, стелящейся походкой. Твари как и я чувствуют вибрацию.
День позади. Снова ночь. Тьма. И усталость. Ночлег – в развалинах каменного сарая, не на чердаке – там мог завалиться потолок, – а внизу, в углу, где стены ещё целы. Рискованно, но спать на дереве в полном снаряжении – верный способ сверзиться вниз и сломать шею. Без огня, конечно.
Съел горсть безвкусных пищевых гранул, запил глотком воды из фляги. Спал урывками, сидя, прислонившись к стене, ладонь прижав к каменному полу. Слушал вибрации даже во сне. Полудрема была полна образов: земля шевелится, трещит, из неё выползают тени с глазами из щебня.
На второй день, когда солнце уже пекло немилосердно, я увидел Поселение. Сперва – дым. Потом – частокол. Брёвна в три человеческих роста, заострённые сверху. Над ним – узкая галерея, где маячили темные, неподвижные фигуры охраны. Вокруг пояса поселения – выжженная пустошь, усеянная поблёскивающими на солнце костями и острыми кольями с нанизанными черепами поменьше. Четкая граница между жизнью и не-жизнью.