Алекс Джиллиан – Изъян (страница 51)
Учитывая специфику деятельности мужа, клуб и его участники — не просто бизнес, а огромное поле для научных изысканий, где главными активами являются управляемая выборка и эксклюзивный доступ к данным. Профили, истории травм, реакции на ритуалы… В нормальном исследовании этим правит этический комитет. Здесь комитетом становится владелец. Очень амбициозный и целеустремлённый владелец.
— Закрой его, — импульсивно бросаю я.
— Клуб? Зачем? — с недоумением уточняет он. — Посмотри на этих людей. Разве они выглядят несчастными? Считаешь, что их кто-то затаскивает сюда силой?
— Напомнить, кем может быть один из этих людей? — раздраженно шиплю я. — Не делай из меня идиотку, Саш. Я не знаю, каким образом тут промывают мозги, но видимо делают это филигранно и по высшему классу. Ты же дипломированный врач, должен понимать, как влияют различного рода культы на психику людей.
— Культы?
— Брось. Я не вчера родилась. Вся атрибутика секты налицо. И вот это ваше «возвести изъян в достоинство» — опасная демагогия.
— Но она работает, — снисходительно улыбнувшись, отзывается он, глядя на меня как на неразумного ребенка. — Переработка травмы через принятие даёт эффект.
— Скажи это четырем погибшим женщинам от рук психопата, уверовавшего в то, что его изъян нужно принять, а не лечить, — яростно парирую я.
Положив локти на стол, Саша соединяет свои пальцы, пристально глядя мне в глаза.
— Я не вижу прямой связи между идеологией клуба и его действиями. Он использует догматы как ширму. Будь это иначе, я давно бы его вычислил.
— Так что тебе мешает? Подключи полицию, профессионалов…
— Профессионалы уже подключены, — спокойно отвечает он. — В рамках дозволенного. Без фактов любое моё движение — это вмешательство в частную жизнь. Здесь все подписывают форму информированного согласия, Ева. Я не могу «сдать» их личные истории полиции.
— Перестань прятаться за терминами. Нет согласия там, где изолируют и методично давят на психику. Это фикция, Саша.
— Ты путаешь зависимость и добровольность, — объясняет муж, не повышая голос. — И да, у нас закрытые анонимные программы. Так безопаснее для участников. Полицейский допрос посреди ритуала травмирует группу, даёт убийце сигнал и рушит всё, что мы отслеживаем. Тебе это нужно?
— Мне нужно, чтобы он перестал убивать.
— И мне, — согласно кивает Александр. — Но у меня нет процессуально годного материала. Есть паттерны, гипотезы, косвенные совпадения. Этого мало, чтобы «подключить» кого-то так, как ты требуешь. Ты же аналитик, Ева. Различай наблюдение, версию и доказательство.
— Вы просто боитесь шумихи, — презрительно фыркаю я. — Ты сам это сказал. Но суть в том, что убийца пользуется вашими догматами, потому что вы их тут распространяете.
Выдержав короткую паузу, Саша резко меняет курс диалога:
— Как много знала Вероника? И что именно заставило тебя влезть в это дело?
— Дай-ка подумать… — насмешливо кривлю губы. — Наверное, ее странная смерть? Это же так удобно, журналистка и следователь погибают, унеся с собой в могилу все, что общественность никогда не должна была узнать.
— Ты же не думаешь, что материалы дела похоронили вместе с ними? — Саша цинично усмехается.
— Значит, их убили из банальной мести за утечку информации. А теперь на очереди — я, — прихожу к неутешительному выводу.
Судя по помрачневшему выражению лица мужа, он не считает мою версию такой уж бредовой. Хотя я могу и ошибаться, но опять же с его подачи. Александр виртуозный манипулятор и знает меня как облупленную. Вызвать удобные ему эмоции — для него простейшая задача.
— Что именно тебе показала Вероника, — он конкретизирует свой вопрос, буровя меня требовательным взглядом.
— Снимки с мест преступлений и некоторые детали из расследований, — нехотя отвечаю я. — Про клуб Ника ничего толком не знала, только планировала копать, но она была уверена, что все жертвы состоят в неком культе. На это указывали выжженые татуировки уробороса на бедре. В целом, все ее предположения подтвердились, — выдаю на одном дыхании.
В горле пересыхает. Схватив бокал, почти полностью его опустошаю. Рядом тут же материализуется официант с салатами и горячим. Расставляет приборы и тарелки, обновляет вино. Саша вежливо благодарит, но смотрит исключительно на меня. Глубокая морщина между бровей указывает на глубокую степень задумчивости. Обычно, когда он выглядит таким серьёзным и сосредоточенным на какой-либо мысли, меня гарантировано ждет очередная лекция. Но я не даю ему шанса пройтись скальпелем по моим мозгам и, как только официант отходит от нашего столика, сразу перехожу в наступление.
— У меня есть два вопроса. — перехватываю инициативу. — Первый: зачем и кому в Ordo Simetra делают татуировки? Второй: перстни с гравировкой символа клуба. Я нашла такой у отца. У Харта тоже есть идентичный. Он не пояснял их назначение. Хочу услышать от тебя.
— Твои соображения на этот счет? — невозмутимо интересуется Саша, нарезая стейк на идеально ровные квадраты.
— И то и другое что-то вроде посвящения или перехода на следующую ступень. Тату, как обет или маркер статуса. Перстень — знак высокого служебного положения. Предположительно — синклит. Похоже на правду?
Он слегка передергивает плечами, то ли отметая мои догадки, то ли частично их признавая.
— Примерно, — уклончиво кивает Александр. — Татуировки — это не «входной билет», а подтверждение прохождения личного испытания. Никакого принуждения, если тебе вдруг что-то подобное пришло в голову. Члены клуба считают за честь нанесение символа клуба. — он делает короткую паузу. — Перстни имеют совершенно иную функцию, — продолжает он. — Они дают доступ к организационным процессам. И да, ты права, их носят представители синклита.
— Как мой отец умудрился попасть в синклит, если у него до сих пор случаются срывы?
— Я не обсуждаю статусы третьих лиц, — слишком быстро отвечает он. — Даже если речь о твоем отце. Могу сказать только одно — здесь не продвигается культ безупречности. Никто не совершенен.
— Удобно, — ухмыляюсь я. — Тогда обсудим функцию перстня ещё раз. Это же не только доступ, а подпись системы, которая берёт на себя власть над определением «нормы». Понимаешь, к чему я?
— К тому, что «значок» легитимизирует любую чушь, — спокойно резюмирует Александр. — Да, это риск.
— Не риск, — поправляю. — Механизм. Вы встроили его в конструкцию. И пока убийца «говорит вашим языком», он будет слышать то, что хочет слышать каждый, кто мечтает не лечить проблему, а возвести её в достоинство.
Саша кладёт нож и вилку, соединяет пальцы обеих рук. Мы какое-то время сидим в гнетущей наэлектризованной тишине, испепеляя друг друга тяжелыми взглядами. Между нами пропасть невысказанных упреков и целые океаны лжи. Он лгал мне годами… Регулярно, методично, осознанно. А это весьма тревожный симптом, свойственный психопатическим личностям.
— Последний вопрос на сегодня, — тяжело вздохнув, говорю я. — Насколько широко клуб раскинул сеть? Полиция, следователи, судмедэксперты, надзорные инстанции?
— Достаточно широко, — отвечает он после паузы. — Чтобы узнавать о проблемах раньше, чем они станут делами.
— То есть везде, — подытоживаю я.
Уголок его рта дёргается.
— Везде — громко сказано. Но да, внутри клуба всегда найдётся человек, который знает нужный коридор.
— Супер, — ожесточенно хмыкаю я. — Тату на бедре легче спрятать под формой, чем совесть.
— Перестань, — устало бросает он. — Большинство из них искренне верят, что помогают. Клуб для этих людей — способ «держаться в ресурсе».
— А для убийцы — способ раствориться, — парирую я.
Саша не оспаривает мои слова, а молча и с завидным аппетитом принимается за еду. Мне же кусок в горло не лезет, хотя я честно пытаюсь ковырять свой салат. Людей вокруг не замечаю, как и их приглушенных голосов или звона приборов. Лиричная музыка перекрывает лишние звуки. Да и место выбрано очень удачно. Мы, вроде, и на виду, но в тоже время на достаточном расстоянии, чтобы подслушать наш разговор.
Я уже говорила, что Саша — самый предусмотрительный человек на свете. Во всем, черт возьми. Только за мной не доглядел и, держу пари, сейчас усиленно размышляет, как снова загнать меня в прежнюю клетку. Так отчаялся, что даже на ребенка согласился.
Верх цинизма: ещё одна валюта контроля, ещё один «инструмент сближения». А я — дура, уши развесила и чуть не поверила в красивую ложь. Не нужны ему дети. И я не нужна. А наша семья для него — еще один эксперимент, который он с треском провалил.
Странно, но мне даже не больно. Внутри все выпотрошено к чертям и выжжено дотла. Я искренне пытаюсь вспомнить все хорошее, что когда-то между нами было. Долгие годы переписок, зарождение симпатии, первое свидание, совместный отпуск, жаркая страсть, безумная влюбленность… Но все это про меня. Про мои чувства. Что испытывал он — я никогда не узнаю. И чем дольше перебираю наше прошлое, тем яснее понимаю: всё, что казалось общим, было аккуратно подогнано под его картину мира. А мне в ней отводили роль переменной, которую держали в заданных пределах.
Вероятно, тогда он не лгал, и вся суть его «любви» ко мне заключена именно в этом признании.
Сделав глоток вина, внимательно осматриваю зал, ловя на себе несколько быстрых, тактично отведённых взглядов. Преимущественно — женских. Знакомая реакция и немой вопрос: что такого он в ней нашел? Не со злостью, но с тем самым ревнивым любопытством, которое обычно прячут за вежливой улыбкой.