Алекс Джиллиан – Изъян (страница 37)
— Хочу напомнить, что ты сама сюда пришла. По собственной воле. — невозмутимо парирует Харт, поставив чашку обратно на блюдце. — Никто не держит тебя силой. Никто не собирается причинить вред. Скажи, разве у тебя есть хоть одна веская причина остерегаться меня?
Я не нахожу ответа. Внутри всё кричит, что причина есть и не одна. Но его ровный и бархатный голос словно проникает под кожу, заставляя мои доводы звучать в голове как слабое, неубедительное эхо.
— Доверься мне, — вкрадчивым тоном продолжает он. — Ни один человек не появляется здесь просто так, из любопытства. Ты — часть моей семьи, и, если у тебя возникли сложности, я искренне хочу помочь.
Харт прав в одном: никто не тащил меня в этот клуб насильно. Я сама переступила его порог, сама ввязалась в расследование, которое начала Ника. И отступить сейчас — все равно, что предать её память.
Значит, я должна остаться. Должна понять, что скрывается за фасадом Ordo Simetra, и как связаны убийства женщин с этим местом. А в том, что связь есть, у меня нет ни малейших сомнений. Вероятно, все три жертвы были так называемыми «глашатаями» клуба. Новые факты, услышанные от Харта, указывают именно на это.
И он, конечно же, в курсе происходящего, но устроить ему допрос с пристрастием — откровенно дерьмовая идея. Так я ничего не добьюсь. В лучшем случае меня выставят от сюда вон, а в худшем — я окажусь следующей жертвой.
Сейчас мой новоявленный родственник уверен, что я пришла сюда по другой причине. Искать помощи, спасения, как и все, кого он привык «проводить над пропастью». И в этом его заблуждении — моя единственная защита.
Я делаю глубокий вдох, поднимая на Харта решительный взгляд. Затем осторожно беру чашку и делаю первый глоток, успокаивая себя тем, что у него нет повода чем-то опаивать меня или травить.
— Хорошо. Я задержусь, но ненадолго.
Глава 12
Сразу после лёгкого перекуса Тео перешёл от слов к делу и устроил мне полноценную экскурсию по внушительной территории бывшего санатория. На улице уже стемнело, и мы неторопливо двигались по идеально ровным тротуарным дорожкам с вмонтированными полосами подсветки, которые мягко загорались под ногами, словно направляя маршрут.
По обе стороны тянулся ухоженный газон без единого сорняка. Трава, покрытая тонкой пленкой росы, отливала глянцевым блеском и казалась искусственной декорацией, как и все вокруг. Корпуса с фасадами из стекла и бетона светились отражёнными огнями; в их зеркальных плоскостях дробились отблески фонарей, скользили тени прохожих и ритмично мигали красные индикаторы датчиков охраны.
Тео рассказывал, что в клубе никто не пытается «залечить» человека или посадить на антидепрессанты. Напротив, здесь учат принимать собственные изъяны и превращать его в строительный материал для успешного будущего без самокопания и стрессов.
Харт показывал корпуса и знакомил меня со специалистами. В одном крыле располагались кабинеты кураторов. Эти серьёзные люди со спокойными уверенными голосами и приветливыми улыбками напомнили мне сотрудников престижной клиники или бизнес-коучей на корпоративном тренинге. В соседнем зале гудел проектор, на экране мелькали графики и схемы, демонстрирующие визуальные модели работы с болевыми точками. В другом крыле несколько небольших групп обсуждали вслух свои записи и делились выводами, периодически внося пометки в одинаковые блокноты с тиснением уробороса на обложке.
Вот и еще один тревожный звоночек. Сначала к символу дают привыкнуть через внешние образы, вроде тех, что я вижу сейчас, а потом… Тут моя логика ломается, так как я отказываюсь понимать, как человека в здравом уме могут убедить нанести подобное уродство на свою кожу.
— Это дневники боли, — заметив мой откровенный интерес, поясняет Тео. — В течение тридцати дней человек фиксирует всё, что причиняет ему страдание.
— А потом зачитывает перед всеми? — настороженно спрашиваю я, сомневаясь, что когда-нибудь решусь на подобное.
— По желанию. Но в целом смысл практики заключается в другом.
— В чем же?
Мы останавливаемся у стеклянной перегородки, за которой проходит занятие по дыхательной гимнастике.
— Сначала человек учится смотреть в лицо своей боли, — продолжает Тео. — И со временем принимать её не как врага, а как основу для нового фундамента. Поверь мне, это только звучит просто, но на деле рушит целые блоки внутри. Когда ты снимаешь первую маску — ту, что показываешь миру — становится не по себе. Когда срываешь вторую — ту, что позволяем увидеть близким — страшно. Но самая сложная — третья. Та, за которой мы прячемся от самих себя.
Мда, звучит заковыристо и отнюдь не по-медицински. Скорее, похоже на идеи экзистенциалистов[4] о масках, пустоте и необходимости заглянуть в неё, чтобы найти свое истинное «я». Только если у философов человек сам выбирает, чем заполнить пустоту, здесь же все может оказаться совершенно иначе. И гораздо опаснее…
Я отвожу взгляд от зала с дышащими в унисон людьми. Вопреки моим опасениям, они выглядят слишком расслабленными и довольными жизнью, чтобы заподозрить Харта в неискренности, а методики местных кураторов в злонамеренной манипуляции.
— А как насчёт спорных подходов? И так называемых стресс-тренингах, используемых на курсах по личностному росту? Например, когда людей кладут в гроб, закапывают в землю или оставляют на ночь в подвале с крысами.
Харт снисходительно улыбается:
— Мы не прибегаем к примитивным трюкам.
— А если кто-то не готов снимать маски? — уточняю я.
— Тогда он остаётся на более раннем этапе. Или уходит.
Его слова прозвучали спокойно и рассудительно, не оставляя место для придирок и сомнений. Я заставила себя отвлечься, осматриваясь по сторонам, но не смогла найти ничего подозрительного. Окружающая меня мирная картина абсолютно не вписывалась в мои представления о секте. Люди выглядели собранными, но не подавленными; внимательными, но не загипнотизированными. Никаких фанатичных лозунгов или заученной синхронности движений. Только доброжелательные лица и открытые приветливые улыбки.
Я пыталась внушить себе, что всё увиденное — лишь тщательно отрепетированный спектакль, отполированная витрина для доверчивых зрителей. Но чем дальше мы углублялись в практики и философию клуба, тем труднее мне было сохранять свой скепсис. Атмосфера казалась цельной и убедительной, а это тревожило сильнее, чем любые маски и декорации.
Мы сворачиваем в боковой коридор, где я замечаю массивную дверь из матового стекла с узкой прозрачной полосой по центру, за которой виднеется зеркальный лабиринт, где бесконечно множатся отражения, ломая ярко-освещенное пространство.
— Что там? — тихо интересуюсь я, стараясь абстрагироваться от нахлынувших неприятных ощущений.
— Обычно это место не показывают ни гостям, ни новичкам, — после короткой заминки отвечает Харт. — Доступ туда открывается, когда человек уже достиг определённого прогресса и готов двигаться дальше.
— Но я ведь не обычный новичок?
На его губах мелькает лёгкая улыбка.
— Нет, не обычный, — соглашается он, открывая тонированную дверь. — Все еще хочешь заглянуть внутрь?
Я машинально шагнула вперед. Ярко освещенное пространство дробилось, множилось, ускользало, отражая не только наши фигуры, но и саму суть страха, что рос во мне с каждой секундой.
— Здесь проходит одна из ключевых практик, — произносит Харт, прежде чем я осмеливаюсь задать вопрос. — Человека запирают на двенадцать часов. Без одежды, в абсолютном одиночестве. Только зеркала и камеры, фиксирующие каждое движение. К утру испытуемый обязан назвать вслух то, что на самом деле управляет его жизнью.
Я прикусываю губу, примерно догадываясь, что он пытался до меня донести. В обычной жизни всех нас окружают знакомые декорации, в которых мы чувствуем себя в мнимой безопасности. Здесь же всё это снимают, оставляя лишь голую суть.
Я представляю себя в этой ослепительно-яркой зеркальной ловушке. Двенадцать часов нагишом, под пристальным взглядом камер. Сможет ли такое «упражнение» помочь избавиться от комплексов из-за шрамов на спине? Или, напротив, доведёт до безумия, заставив раз за разом видеть своё изуродованное тело в тысячах отражений?
Мелькнувшая в воображении жуткая картинка обдает липким холодом. Гроб и подвал с крысами, конечно, страшнее, но всё же этот «волшебный» метод гораздо ближе к стресс-тренингам, чем к терапии.
— То есть вы доводите человека до грани истерики, пока он не начнёт бредить вслух?
— Нет, — качает головой Харт. — Мы доводим его до точки, где бред и правда становятся неразличимы. И именно там человек впервые слышит свой настоящий голос. Мы — это не наше тело, не шрамы, что остаются на коже, не зависимости, не страхи и не увечья. Всё это только оболочка. Здесь мы убираем её, чтобы человек увидел, кто он есть на самом деле.
Я нервно усмехаюсь.
— По-моему, это изощрённая форма пытки.
— Возможно, — спокойно соглашается он. — Но для многих именно она становится новым рождением.
Ну надо же, на любой вопрос у него, как у фокусника, в рукаве есть ответ… А как звучит —