Алекс Джиллиан – Изъян (страница 28)

— Зеркальце, — уточняю я. — Маленькое круглое зеркальце с потертой медной крышкой. На нем еще был выгравирован необычный символ. Наверное, этим оно меня и привлекло. Я не хотела его брать, понимала, что это не детская игрушка и не может принадлежать мальчику. К тому же Илья сказал, что зеркало, скорее всего, потеряла его мать, но он настаивал, чтобы я оставила его себе.

— Это все? — спокойно уточняет Александр, и густого непроглядного мрака в его глазах как будто становится больше.

— Нет, — качнув головой, я опускаю взгляд на татуировку под своей ладонью, на левой стороне его груди, — разорванный в нескольких местах круг, в трещины которого словно вбиты острые осколки.

Раньше я думала, что это мишень с летящими в нее стрелами, а теперь отчетливо понимаю: смысл скрыт гораздо глубже и запечатан в тайниках подсознания, но всегда был на виду. Как подсказка, как жуткое напоминание, как безмолвный свидетель, давший клятву молчать.

— Я вспомнила, как и где потеряла его. И что случилось потом, — вздрогнув, я непроизвольно прикасаюсь ладонью к своей щеке. — Она ударила меня, обозвала воровкой, но причина была в другом… Совсем в другом.

Мой голос дрожит и срывается от избытка эмоций, тяжелых, выжигающих, горьких. Я почти задыхаюсь от смеси гнева, страха и жгучей боли, но не могу струсить сейчас. Я обязана это сказать. Мне необходимо понять, услышать его версию.

— Я увидела то, что не должна была.

Слова повисают в сгустившемся от напряжения воздухе, разбиваясь о глухое молчание, которое никто из нас не решается нарушить. Любой звук или шорох ощущается как выстрел, рикошетом отлетающий от стен. Это похоже на состязание. Мы целую вечность всматриваемся друг в друга, выжидая, кто сорвётся первым.

Секунды медленно перетекают в минуты, растягиваясь до бесконечности. Тишина давит на нервы, ломает изнутри. Мое сердце колотится с перебоями, синхронно повторяя ритм своего соседа. Застывшая на лице мужа бесстрастная маска держится все так же крепко, но его возбуждение стремительно угасает, а черные зрачки сужаются до крошечных точек.

— Не молчи, Саш. Скажи что-нибудь! — не выдержав напряжения, умоляю я. — Только не пытайся убедить меня в том, что я все придумала. В этот раз не прокатит. И никакие твои профессиональные трюки не помогут. Я знаю, что видела, и понимаю, почему об этом забыла.

— Вряд ли ты понимаешь, Ева. Тебе было семь. — криво усмехнувшись, он резко отстраняется, перекатывается на спину и, вернув штаны на место, устремляет взгляд в потолок. — Детская психика пластична. Ты могла дорисовать детали, которых не было. Могла вложить в обрывки памяти то, что прочитала, услышала или нафантазировала сама. Мозг не различает где истина, а где ложь.

От его сухого равнодушного тона меня бросает в ледяной озноб. Я ожидала какой угодно реакции, но не такой. Горечь обиды и разочарования расползается во рту. Передо мной снова не любой муж, а психиатр с ледяным скальпелем рассудка в руках.

— Тебе кажется, что ты вспомнила, но это всего лишь реконструкция, — хладнокровно продолжает он. — Конфабуляция. Обычный защитный механизм. Мы все иногда додумываем…

— Хватит, — перебиваю я, импульсивно повышая голос. — Я не твой пациент, и мы не на приёме.

Он медленно поворачивает голову, встречая мой пылающий взгляд. В черных глазах — непроглядный мрак, в котором на миг мелькает предупреждение или даже приказ. Его взгляд недвусмысленно требует, чтобы я заткнулась и сменила тему.

— Ошибаешься, Ева, — вкрадчивым бархатистым голосом возражает Александр. — Ты всегда была моим самым любимым, но и самым трудным пациентом.

Стиснув зубы, я резко сажусь и, схватив свою футболку, натягиваю на себя, чтобы прикрыть наготу. Мне необходима хоть какая-то защита от его пытливого взгляда, пусть и такая хлипкая.

— А кем была она, Саш? Кем была для тебя Илона Демидова? — выплевываю я, замечая, как он кривится при упоминании имени, которое никогда не произносил вслух. — Похотливой мачехой, совратившей малолетнего пасынка? — бью сильнее, практически наотмашь, но каждый мой удар отлетает от его непробиваемой брони, не оставив даже трещины. — Или ты сам был не против? Пубертат, гормоны, любопытство, запретная страсть? Твой отец знал? А Илья? Он поэтому сказал мне, что тебя все ненавидят? Что это было, Саш? Объясни мне! — ядовитые слова вылетают из моего рта как пули, но снова попадают мимо цели. Я перезаряжаю ружье и продолжаю: — Я не верю, что у Илоны хватило бы сил связать тебя и к чему-то принудить. Ты был уже достаточно крепким и высоким парнем, а она — миниатюрной хрупкой женщиной, но безнравственной и вероятно жестокой, судя по тому, как эта сука набросилась на меня, — обессилено выдыхаю я, исчерпав запас своих моральных сил, но их хватает, чтобы сказать главное: — Саш, я понимаю, почему ты стыдишься и не хочешь об этом говорить. Чувство вины перед отцом и братом, неспособность что-либо изменить…

— Херню не неси, — скрипнув зубами, перебивает Александр, и я вздрагиваю от глухого, клокочущего в его голосе звериного рыка. — Я не чувствую никакой вины. Ни грамма! Ни тени стыда! Ты, вообще, ни хера не поняла, — бросает он, словно плевок, и рывком поднимается, вставая с кровати.

— Так объясни мне! — срываюсь я, вскакивая следом, и в отчаянии хватаю его за руку. — Я хочу понять, что тебя сделало таким!

— Каким «таким», Ева? — рявкает он, грубо отталкивая меня от себя. Его плечи вздрагивают, мышцы напрягаются, словно он едва сдерживает удар. — Каким, блядь, таким?

Я отлетаю на пару метров назад и, с трудом удержавшись на ногах, оторопело смотрю на мужа. Его лицо искажено гневом, глаза свирепо сверкают, губы сжаты в жесткую линию. Лавина первобытного страха накрывает меня. Никогда раньше я не видела его таким. Заострившиеся скулы, вздувшиеся желваки, пульсирующие вены на лбу, бешеный взгляд.

Он пугает меня. Нет, приводит в дикий ужас, и я невольно пячусь назад, пока не упираюсь лопатками в стену. Сердце беспомощно трепыхается в груди, в висках грохочет пульс. Я лихорадочно пытаюсь собрать мечущиеся в голове мысли, но они разлетаются, как фантики на ветру.

— Хочешь правду? — с едкой насмешкой выплевывает Александр, медленно надвигаясь на меня. — Мне нахуй не сдалось твое сраное понимание.

— Саш… не надо так, — я отчаянно мотаю головой, не в силах сдерживать закипающие слезы. — Успокойся, пожалуйста… — подняв руку, я осторожно дотрагиваюсь до его лица, пытаясь приручить бурю, бушующую в черных зрачках.

И мне это почти удается. Тьма в его глазах медленно отступает, мышцы лица расслабляются, линия губ смягчается. Ну, слава богу. Пришел в себя. Облегченно выдыхаю, выдавливая из себя улыбку, но она остается без ответа.

— Я спокоен, Ева, — ровным тоном отрезает Александр, уклоняясь от моего прикосновения, и его рефлекторная реакция ранит сильнее, чем брошенные в приступе ярости жестокие слова. — Ты хотела выброса эмоций? Ну и как тебе? Понравилось? Хочешь повторить?

— Нет, не хочу — подавленно отзываюсь я, чувствуя себя выпотрошенной и разбитой.

Не в силах проанализировать и осознать, что только что произошло, я могу только растерянно моргать, глядя, как Саша медленно склоняется ко мне, целуя в лоб, словно чертову покойницу.

— Вот и умница. Я рад, что мы все выяснили, — удовлетворённо произносит он, а потом разворачивается и расслабленной походкой направляется к постели.

Ни в его голосе, ни в жестах не осталось ни намека на недавнюю вспышку агрессии. Муж ведет себя абсолютно естественно и спокойно, словно мы немного поспорили на бытовую тему, а я чувствую себя так, словно по мне прошелся каток, распластав мою жалкую тушку по асфальту.

— Кстати, забыл тебе сказать… Завтра я улетаю в Берлин на европейский симпозиум, — буднично произносит он, аккуратно складывая снятое с кровати покрывало и вешая его на спинку кресла. — Меня не будет дней десять. Пригласили в последний момент, и я еще не видел программу. Так что у тебя будет время остыть и успокоиться. Уверен, что короткая разлука пойдет нам на пользу.

Я настолько опустошена и морально выжата, что не в состоянии выдавить ни слова. В горле першит, во рту сухо, а мысли вязнут, как в тумане. Не думаю, что он врет, но его «забыл сказать» даже звучит смешно. Саша никогда ничего не забывает. Каждая поездка расписана по минутам, слайды вылизаны до идеала, а билеты забронированы за несколько недель. А тут он, оказывается, даже программу не видел, хотя буквально вчера звал меня в отпуск. Нет, Саша не случайно «забыл». Он намеренно нашел повод сбежать из дома, а точнее, от меня и неудобных вопросов, которые я начала задавать.

— Тебе помочь собрать вещи? — спрашиваю бесцветным тоном, заранее зная ответ.

— Я уже все собрал, пока ты спала.

Что и требовалось доказать… Ума не приложу, зачем ему, вообще, нужна жена? Не готовлю, не убираю, сексуально не удовлетворяю, еще и в душу без спроса лезу, ковыряя старые шрамы.

Всё. Хватит. Если задержусь тут хоть на минуту, то утону в самобичевании, и нового взрыва точно будет не избежать. Саша прав в одном — мне нужно остыть. Срочно. Прямо сейчас.

Я молча выхожу из спальни, прикрыв за собой дверь, и направляюсь на кухню, по пути захватив из гостиной свой ноутбук. Оставив его на столе, подхожу к холодильнику и достаю оттуда контейнер с ужином, заказанным моим маниакально заботливым мужем из нашего любимого ресторана. Разумеется, ничего вредного и жареного. Я же должна правильно и сбалансированно питаться.