Алекс Джиллиан – Хозяин пустоши (страница 25)

Дальше – только война. Неравная по силам, жесткая и кровопролитная.

Вернутся не все… Нас ждут грязь, кровь, адская боль и неизбежные потери.

И я приму это. Я готов.

Но прежде… прежде я должен выполнить долг, который стоит выше любых приказов.

Долг человека. Долг мужа. Долг отца.

Я резко разворачиваюсь и, срываясь с места, направляюсь к выходу. Ни секунды промедления…

Пока ещё есть на что опереться.

Пока сердце бьётся не только ради войны, а ради тех, кто останется после.

В детской тихо. Из окон тянется холодный солнечный свет, тонкими скупыми полосами отражаясь от полированных поверхностей, дрожащими бликами цепляясь за стены, за игрушки, за книги на полках. В воздухе витает аромат горячей выпечки, луговых трав и куриного бульона, – запах дома, уюта и жизни, которые сегодня кажутся особенно хрупкими и уязвимыми.

На столе аккуратно накрыт обед: три тарелки супа, над которыми поднимается лёгкий, почти невесомый пар. Но никто не прикоснулся к еде. Ни Иллана, ни наши мальчишки.

Они устроились на кровати Мирона, тесно прижавшись друг к другу, словно маленькая осаждённая крепость в огромном и враждебном мире. И страх, старый, древний страх, который десятилетиями живёт в каждом доме Астерлиона, сегодня ощутимее заполонил всё пространство. Насыщенный, тяжёлый, тягучий. Его можно почувствовать кожей, вдохнуть вместе с воздухом.

Когда я вхожу, Иллана вскакивает и в ту же секунду бросается ко мне.

В ее глазах тревога и вселенская тоска. Я ловлю жену в объятия, прижимаю к себе, вдыхаю аромат её волос, зарываясь пальцами в золотое руно, словно в последний оплот тепла и надежды. Крепко сжимаю ее талию, привлекая к себе, жадно всматриваюсь в обожаемые черты, любуясь, запоминая, прощаясь и прося прощение…

– Когда? – дрожащим шёпотом срывается с её полных губ.

Я сглатываю тяжёлый ком в горле.

– У меня есть несколько минут.

– Минут… – шепчет она в ответ, и отголоски этого слова, как крошечная трещина, пробежавшая от нас к той бездне, что уже разверзлась за горизонтом.

Ее пальцы судорожно цепляются за мои плечи, словно она намеревается как можно дольше удержать меня здесь, в этой комнате, в этом хрупком, зыбком мгновении.

– Мне необходимо подготовить отряды для операции и дать последние распоряжения командирам, которые останутся здесь, чтобы защищать город. – Говорю я тихо, испытывая боль, которую невозможно сравнить с последствиями ни от одной раны. Боль от разрыва связей, которые дороже собственной жизни.

– Я понимаю, – Ила обхватывает мое лицо ладонями, смаргивая выступившие слезы. – Я буду ждать… и молиться Ассуру. Мы все будем молиться за вас. Ты можешь не верить, но шаманы пророчат тебе победу.

– Ила, – мягко останавливаю я.

Наклоняюсь и целую сухие горячие губы – исступлённо, жадно, с той непроизвольной тоской, с которой целуют, когда не знают, выдастся ли ещё шанс. Пока ещё могу. Пока ещё дышу её теплом.

– Белый вождь принесет миру спасение, – упрямо шепчет она, когда воздух между нами сгорает, когда губы начинают саднить, а сердечный ритм захлёбываться в муках боли.

– Я вернусь к вам, – отвечаю, уткнувшись лбом в её висок. – Вопреки всем богам.

– Не говори так… – она качает головой с тихим упрёком, как будто боится, что одними словами я навлеку беду. – Не отказывайся от благословения небес.

Чуть отстранившись, Иллана быстро расстегивает шнурок на себе и надевает свой оберег мне на шею. Её пальцы дрожат, по щекам стекают дорожки слез.

– Он защитит тебя, – произносит она с отчаянной верой.

– У меня уже есть зачарованный браслет, – мягко говорю я, подняв руку и демонстрируя ее подарок на своем запястье, который ни разу не снимал последние восемь лет. Нить не порвалась за все эти годы. Не истёрлась. Как и наша связь. Как и моя клятва.

– Двойная защита тебе не помешает, – она пытается улыбнуться и сдавленно всхлипывает, когда я беру ее ледяные пальчики в ладони и нежно целую.

– Ты – мой талисман, Ила. Ты. И наши дети, – прижавшись губами к ее макушке, в последний раз вдыхаю дурманящий аромат и нехотя выпускаю жену из объятий, словно отрывая кусок собственной души.

Затем медленно приближаюсь к сыновьям. Богдан и Мирон. Две крошечные вселенные, ради которых стоит выжить, ради которых стоит умереть, – если придётся.

Опустившись на колени перед кроватью, обнимаю сразу обоих, притягивая к себе, и чувствую, как трепещут их маленькие сердца. Мирон судорожно сопит, стиснув губы, чтобы не заплакать. Мой маленький солдат, которому уже сейчас приходится учиться держать удар. Смелый, упрямый и гордый. Я был таким же в его годы, и от этого грудную клетку заполняет острая безжалостная нежность.

Старшего сына мы назвали в честь Мира – той мечты, ради которой мы все ещё держимся за жизнь на этой выжженной земле. Имя младшему Иллана выбирала сама, решив, что лучшего для Богом данного ребенка и придумать нельзя. Она верит, что такие дети рождаются для спасения. Ему всего пять. Но он уже держится как воин, даже, когда зарывается лицом мне в грудь, пытаясь спрятаться от ужаса, от неизбежности, от той реальности, которую мы должны будем оставить им.

Я держу их крепко, как будто могу одним объятием заслонить от всего, что рвётся в этот мир снаружи, – от огня, тьмы и боли. От Аристея. От войны.

– Послушайте меня, – мягко, но с нажимом говорю я.

Дети замирают. Даже Богдан, который обычно вертится как юла, сейчас смотрит мне в глаза – серьёзно и по-взрослому.

– Мне нужно уйти. Но я обязательно вернусь. Я буду драться, пока бьётся мое сердце. За вас. За наш дом. За то, что мы сможем воссоздать и построить, когда всё это закончится.

Мирон всхлипывает и, не выдержав, обнимает меня крепче, упираясь мокрым носом в мою шею.

– Я не хочу, чтобы ты уходил, – срывается с его губ.

– Знаю, – хрипло шепчу и говорю то, в чем когда-то отчаянно нуждался сам. – Я бы отдал всё, чтобы остаться. Но отец не всегда может быть рядом. Зато он может быть тем, кто пойдёт первым, чтобы однажды вы не боялись следовать за ним.

Я медленно провожу ладонью по светлым волосам сыновей, пытаясь через прикосновение запомнить этот момент, выжигая их черты на изнанке своего сердца.

– Когда станет страшно, – вспоминайте, что у вас есть отец. И он сражается. Не сдается. Значит, и вы не должны.

Они синхронно кивают, растирая ладошками слезы. К горлу подступает горький ком, веки нещадно жжет горечь близкого расставания. Но я не имею права показать им свою слабость. Не сейчас. Никогда.

Теперь я понимаю, что чувствовал мой отец, когда обнимал меня в больничном изоляторе Полигона восемь лет назад.

«Я не думал, что будет так тяжело».

Если бы я мог вернуться в тот день… хотя бы на миг, но с опытом того, что знаю сейчас, – все могло бы сложиться иначе.

Я поднимаюсь, оборачиваясь к Иллане. Она не вмешивалась, пока я говорил с сыновьями, не сказала ни слова, – она дала мне этот момент, отрицая… и понимая, что другого может не быть.

– Пора, – с тяжелым вздохом говорю я, глядя в янтарные глаза жены, в которых отражается целая вселенная. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. В груди что-то трещит, ломается, как сталь под нечеловеческой тяжестью.

Она подаёт мне руку, и я крепко сжимаю ее в своей. И на мгновение, всего лишь на одно, – мы снова единое целое.

Муж и жена.

Двое, переживших ад и всё ещё верящих в рай.

Пусть даже на этой мертвой земле.

Глава 11

Стальные затворы ангаров расползаются в стороны, будто гигантские клешни, обнажая темное пульсирующее нутро Бастиона. Гул моторов поднимается волной, вибрируя в арочных перекрытиях, тяжело отдаваясь в стенах, словно приглушённый рев пробуждающегося зверя. Воздух наполнен густым запахом раскаленного металла, солярки и озона от искр сварки, бьющих белыми вспышками в глубине боксов.

Команды раздаются короткими резкими фразами через закрытую сетку связи, сливаясь с симфонией тяжелых шагов, клацанья зацепов и скрежета брони. Здесь каждый звук – приказ. Каждое движение – отточенная часть единого механизма. Ошибки не допускаются. Сомнений нет.

Колонна выдвигается. Припавшие к земле тяжелыми корпусами бронированные вездеходы поднимают ввысь клубы сизого дыма. За ними катятся грузовики, забитые ящиками с боекомплектом, ракетными установками, резервными топливными модулями. Платформы с мобильными куполами связи сверкают антеннами, похожими на ощетинившиеся иглы морских чудовищ.

Каждая единица техники, словно костяная пластина в гигантском панцире. Пронумерованы борта, пронумерованы люди. Каждый боец знает своё место в этом безликом точном строю. Каждый шаг рассчитан. Каждое сердце бьётся в унисон с ритмом войны.

Я в командном броневике, идущем во главе колонны. Стальной зверь подо мной урчит глухим, натужным басом, отзываясь в груди тяжёлой вибрацией. Рядом со мной на переднем сиденье расположился Фостер. Напряжённый, как сжатая пружина, он хмуро всматривается в дорогу сквозь закопчённое бронестекло.

Белова следует за нами в одной из передовых машин. Мое командование она приняла без лишних возражений. Ведущий биохимик Улья и еще двое из группы ученых находятся под особым контролем Елены. Их опыт и знания нам могут пригодиться, когда мы доберемся до Ариадны.

Связь в наушниках шуршит шипящими помехами зашифрованной сетки.

– Колонна "Клин-3", готовность номер один, – передаю коротко. – Выход в северные ворота Бастиона через первый сектор.