Алекс Д. – Двуликие: Дева Огня (страница 5)
Однако мелькнувшее в мыслях предположение, что самый неуловимый реликт мог попасть в руки голодранца с кряждарских окраин, с трудом укладывалось в его голове и вызывало брезгливое отторжение.
– Это еще не всё. – Ксавьер протянул ладони. На его затянутых в перчатки пальцах заплясали изумрудные искры – холодное сияние, чуждое Пепельным Землям. – Энергия Звена не была чистой. В момент вспышки к ней примешался след магии Ключа Двуликих.
Кайрос молчал, хладнокровно анализируя новые тревожные факты. Выводы напрашивались сами собой, выстраиваясь в четкую логическую цепь. Хранители двух реликтов не просто так столкнулись в Черном Лесу. Они действовали сообща. Хранитель Звена и двуликие выродки вступили в сговор, объединив свои артефакты. Две сломленные расы нашли общий язык в своей ненависти к завоевателям. С одной стороны, – отчасти ожидаемо, но с другой – самонадеянно и безумно глупо.
Предсказуемые кривляния земляных червей перед неминуемой смертельной агонией. Как же скучно…
– Владыка? – Магистр сыска покорно ждал приказа. – Направить карательные легионы Жарокрова в Черный Лес?
– Нет, – властно отрезал Кайрос. – Оставь эту тайну между нами, Ксавьер. Перекрой своими ищейками все выходы из Завесы в Пепельные Земли. Объяви скрытую охоту.
– Будет исполнено, владыка, – Инквизитор коротко поклонился и беззвучно растворился в темноте, словно его здесь никогда и не было.
Глава 3
Мрак пах прелым листом, болотной жижей и горькой гарью.
Дамир блуждал в лабиринте собственного разума, не в силах отыскать границу между явью и удушливым маревом лихорадки. Время утратило привычный бег, сплетаясь в запутанный узел. В измученной памяти метались бессвязные, рваные осколки тех мгновений, когда мир вокруг полетел в бездну. В ушах звенел треск ломающихся бревен, утробный рев ворвавшихся в долину тварей и отчаянные крики Двуликих, сквозь которые слышалось затихающее обещание Миры вернуться…
Ему снился отец.
Белозар сидел посреди их старой бревенчатой избы. За крошечным оконцем, покрытым морозными узорами, завывала зимняя вьюга. В очаге весело потрескивали сосновые поленья, наполняя комнату ароматом смолы и сушеных трав.
Отец, низко склоняясь над грубым верстаком, неспешно правил старый охотничий нож. Оселок с тихим шуршащим вздохом скользил по потемневшему лезвию, снимая налет времени и обнажая матовый срез. В такт этому движению пламя в очаге пригибалось к углям, точно выражало почтение древнему металлу.
– Сталь, сынок… – не поднимая головы, тихо заговорил Белозар, и его голос смешивался с воем метели за окном. – Она глупа. Ей все равно, кого резать – лесного зверя в силках или кусок мерзлого хлеба. Но этот клинок помнит другие времена. Времена, когда люди держали небо на своих плечах, а не ползали в ногах у Аскаров.
Дамир подошел ближе, ощущая, как отцовское присутствие заполняет комнату, прогоняя холод и привычный страх.
– Зачем ты правишь его сейчас, отец? – спросил он, глядя на витую рукоять, скрытую под потрескавшимся деревом. – Время охоты давно закончилось, да и лесные тропы напрочь замело.
Белозар прервался. Оселок замер на лезвии. Мужчина поднял голову, и Дамир невольно содрогнулся: глаза отца, обычно добрые и уставшие, теперь отливали глубокой мудростью и предупреждением.
– Охота только начинается, Дамир, – веско обронил он. – Когда мир рухнет, а первородный огонь побежит по корням, этот нож станет твоей опорой. Помни: воля не гнется под весом золота или драконьей чешуи. Смертный силен не тогда, когда у него много зубов во рту или крыльев за спиной. Смертный силен своим отказом подчиняться. Если придет беда, если сожгут твой дом – не смей опускать взор. Держись за рукоять. Этот клинок пьет твою ярость, но возвращает ее стократ. Стань тверже скалы, и тогда огонь обратится в холодную золу.
Широкая мозолистая ладонь опустилась на плечо Дамира, даруя кратковременный покой. Но тепло продлилось недолго. Кожа Белозара начала стремительно грубеть, покрываясь глубокими серыми трещинами, напоминая вековую дубовую кору. Пальцы вытянулись, суставы разбухли деревянными наростами, превращаясь в толстые, узловатые корни. Стены избы с треском осыпались трухой, и прямо из разверзнувшейся черноты с оглушительным скрежетом хлынули сплетения вековых стволов.
Дикий лес прорастал сквозь гниющие доски пола, обвивая ноги цепкими побегами и затягивая в непроглядные недра. И посреди этих вздымающихся ветвей вместо отцовского лица проступил лик разгневанного владыки чащобы – самого Лесовика, чьи очи полыхали безудержной яростью.
Дамир хотел закричать, но из пересохшего горла вырывался только сиплый хрип.
Следом за лесным кошмаром его вдруг окутала мягкая, вкрадчивая прохлада, перенося сознание на следующий виток повторяющегося бесконечного сна. До слуха доносился ласковый, едва различимый шепот, пытавшийся пробиться сквозь ярость лесного безумия. Нежные пальцы касались воспаленной кожи на висках, унимая нестерпимый жар, стирая холодную испарину.
Сквозь зыбкую пелену Дамир силился разглядеть лицо той, чьи медные пряди скользили по его щекам и груди, оставляя едва уловимый аромат дикой мяты и разогретой хвои. Память упрямо подбрасывала образ родных зеленых глаз, заставляя Дамира судорожно глотать рвущийся из груди воздух и ловить ускользающее прикосновение.
– Мира… – беззвучно шевелились сухие губы. – Ты здесь? Не уходи…
Но стоило девушке наклониться ниже, как надежда обращалась в первобытный ужас. На бледном вытянутом лице тускло мерцали угольно-черные глаза с белесыми зрачками. Тонкие серые губы приоткрывали острые клыки, а длинные пальцы заканчивались темными вытянутыми когтями.
Стриг. Дамир узнал это существо без труда. В детстве, когда отец уводил его за собой на охоту, ему уже доводилось встречать подобных созданий. Они бесшумно проскальзывали в глубоких тенях между соснами, мелькая бледными пятнами среди хвойного лапника. Стриги никогда не приближались к Белозару и его сыну, обходили стороной, но Дамир помнил их пристальные немигающие взоры, следившие за ними из-за поваленных буреломом стволов.
И вот теперь одно из этих порождений лесной чащобы нависало прямо над ним. Жестокий обман чужеродного присутствия, подменивший собой тепло любимых девичьих рук, отозвался в груди острой, невыносимой болью. Горькое понимание, что Миры нет рядом, сдавило грудь железным обручем, заставляя задыхаться и падать в новый круг лихорадочного беспамятства.
Дамир помнил гнев и бессильную ярость, когда Ингрид увела Миру в Вечевую Кущу, а удерживавшие его древесные путы начали стягиваться все сильнее, до крови впиваясь в кожу, дробя суставы и пуская теплую кровь по предплечьям. Яромир и Рада отчаянно пытались помочь ему освободиться, исступленно рубили проклятые змеиные кольца, ломая ногти и пытаясь распутать узлы. Но корни разрастались только быстрее, с сухим щелканьем вытягивали новые усы и грубо отбрасывали защитников прочь.
А потом мир снаружи содрогнулся. За стенами избы раздался оглушительный грохот и истошные крики Двуликих. Яромир, не мешкая, схватил топор и вместе с Радой бросился наружу, в самое пекло боя.
Дамир остался один в опустевшей горнице, заполнявшейся фиолетовым дымом. Животный страх за Миру, заглушивший боль в вывернутых суставах, заставил его выгнуться дугой, извернуться и дотянуться кончиками пальцев до отцовского клинка на поясе. Влажные окровавленные пальцы соскальзывали с рукояти, плечо сводило мучительной судорогой, но он все же сумел перехватить оружие и наотмашь ударить по живым оковам.
Стоило лезвию соприкоснуться с путами Двуликой, как удерживавшие его на весу корни зашипели, обуглились и бессильно расползлись. Дамир всей тяжестью рухнул на пол. В тот же миг доски под ним с громким скрежетом проломились, и парень полетел вниз, в кромешную сырую тьму. Последнее, что он запомнил и успел почувствовать, – как чьи-то сильные, когтистые руки подхватили его из темноты и потащили прочь от рушившейся избы…
А затем пришла глухая, беспросветная тишина.
Пыльный, едкий жар погибающей долины сменился могильной прохладой влажной земли, запахом векового мха и гниющего торфа. Больше не было ни криков, ни грохота – только глубоко под землей мерно, размеренно пульсировала древняя сила, точно само сердце леса билось в такт его затихающему пульсу.
Бесконечная звенящая пустота длилась целую вечность, став своеобразной границей, бережно отсекающей кошмары прошлого от реальности. Дамир возвращался к яви мучительно долго, точно его сознание пробивалось вверх сквозь толщу застывающей смолы. Он восходил из беспамятства по крупицам, преодолевая сопротивление израненного тела.
Первыми вернулись звуки – шуршание сухого камыша и далекий плеск воды. Чуть позже проступила боль: каждое сочленение, каждый сустав ныли от тупой ломоты.
Когда веки наконец приоткрылись, серый полумрак не принес облегчения – перед глазами долго плыла мутная взвесь, прежде чем очертания окружающего пространства обрели четкость.
В легкие хлынул сырой, промозглый воздух, пропитанный испарениями торфа и болотного газа. Дамир лежал на жестком настиле из сухих стеблей камыша и шкур лесных зверей. Над головой высился купол полутемного шалаша, искусно сплетенного из гибких ивовых ветвей, скрепленных подсохшей глиной. Через узкие щели в дверном проеме пробивался блеклый зеленоватый свет.