Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 82)

Дуло оторвалось от его груди, а потом вздрогнуло, направленное в грудь отца.

Выстрела Арт не слышал.

Он вообще ничего не слышал. Только видел.

Как на рубашке отца расплылось кровавое пятно. Как он пошатнулся.

Как подогнулись его ноги.

Арт успел его подхватить, не позволив упасть, осторожно опустился вместе с ним на пол. И ждал, что вот-вот грянет ещё один выстрел, но его всё не было.

— Пап, — держал он голову отца. — Пап…

— Ничего, сынок, ничего, — сказал тот. — Мне всё равно оставалось недолго. Я даже рад. Даже рад, что так. Даже рад.

В шоке его потряхивало. Из груди толчками выплёскивалась кровь.

Арт понимал, что это конец. Что чуда не случится. Ни одна Скорая не успеет доехать. И кровь своими силами они не остановят. Отцу осталось несколько минут.

— Я просил Нику передать тебе мои последние слова. И они были «Пошёл ты на хуй, Арт!».

— О, она мне их не раз говорила, — сжал Керн холодеющую руку отца.

— Это она от себя, не от меня, — улыбнулся отец. — А я свои, пожалуй, изменю, — сказал он. — Я принёс тебе много боли и страданий, сынок. Мы все принесли. И я очень в этом раскаиваюсь. Но я всегда тебя любил, Артур. Всегда. Прости меня.

— Конечно, пап, — ответил Арт.

Отец закрыл глаза. Его рука ослабела.

— Врёшь! Не возьмёшь! — кинул ему на грудь свёрнутое полотенце Тимофеев.

Прижал, стянул поверх другим полотенцем.

И Арт слышал приближающийся звук сирены. И топот ног — для врачей открывали двери, освобождали проход.

Он всё это слышал, видел, но понимал — всё это бесполезно.

Отец умер.

Его больше нет.

115

Похороны прошли с помпой, но Арт на них не пошёл.

Он попрощался с отцом в крематории, куда пустили только родных, и они с Никой уехали.

Арт не видел, но знал: Кит рыдал, как ребёнок, мама плакала, приехала даже Жанна, видимо, в надежде урвать свой кусок пирога, но Арта всё это уже не касалось.

Как и что будут делить — особенно. Он заранее отказался от всего и больше не хотел в этом участвовать.

Да, он горевал. Ему было больно, тоскливо, плохо, но где-то в глубине души он был благодарен отцу, что всё случилось именно так. Что Дина не выстрелила в него, или в Нику, или в Кита, что Никита не видел, как всё произошло, они с Аллой пришли, когда за уборщицей приехала полиция, а отца уже накрыли простынёй.

Ника тоже была мрачнее тучи, искренне сочувствуя и горюя вместе с ним.

Тимофеев переживал, что слишком долго возился, пока выводил девчонок.

— Те лишние десять секунд, что ты потратил, его бы не спасли, — сказал ему Арт. — Пуля попала в аорту — отца бы не спасло ничто.

— Его дни были сочтены в любом случае, — добавила Ника. — У него был неоперабельный рак. И он был прав, когда сказал: лучше так. Медленно угасать, в беспамятстве на наркотиках — хуже. Уж лучше так, — повторила она.

Арту узнал про рак, когда получил документы о вскрытии.

— А откуда знаешь ты? — спросил он свою будущую жену.

— Он сказал мне в последнюю нашу встречу. И да, он действительно просил тебе передать: «Пошёл ты на хуй, Арт!» — улыбнулась она. — Но я рада, что изменил свои последние слова. Хотя, конечно, я бы выполнила его последнюю волю.

— Уверен, с большой радостью, — улыбнулся Арт.

Они улетели на край земли, чтобы побыть вдвоём.

Вдвоём на целом острове.

И Арт знал, что как бы они ни провели это время, оно им запомнится.

Хотя бы тем, что это была их первая поездка вместе.

Хотя бы тем, что они окончательно поняли, что всё же созданы друг для друга.

Созданы из одного куска чего-то целого, разрезанного пополам сильно криво, но совпадали полностью каждой выемкой.

И пока они вместе — их не разрушить.

Там же на острове они и поженились.

Церемония была скромной.

Берег моря. Арка из белых цветов.

Два штампа в паспорте, поставленные в посольстве.

Они вернулись домой уже мужем и женой.

А потом Керн достал свой белый «костюм света», готовый к финальному бою.

116. Ника

— Я вышла замуж за матадора. Я знала, на что я иду, — мерила я шагами комнату отеля.

Воскресенье — последний день феерии в Эр-сюр-Л’Адуре.

Корриду в этом маленьком французском городке проводят раз в год, 16 июня.

«Арена тут маленькая, но ухоженная. По стенам обильно, с провинциальной склонностью к милоте развешаны ящики с цветущими петуниями», — прочитала я прошлогоднюю заметку про корриду в Эре у моей любимейшей блогерши «с синдромом Пасифаи», ещё до того, как мы приехали.

Арена стояла на берегу реки Адур, между виноградниками и пастбищем, на котором был установлен передвижной Луна-парк. И наш отель тоже.

Сидя вчера вечером на веранде отеля, глядя, как на другом берегу разгружают фургоны с быками и пикадорскими лошадьми и вздрагивая от визга детей на аттракционах, петунии я тоже заметила.

Да, на завершающий карьеру Арта бой мы прилетели во Францию.

Он сам выбрал эту арену, эту феерию и эту страну. Он вообще был одним из тех редких матадоров, что вне корридного бизнеса. Сам решал, где, когда и сколько раз он будет выступать. Ни с кем не соревновался, ни с кем не соперничал. Он шёл путём одиночества. Его коррида — способ выразить себя в этом искусстве. Арт не боролся с системой. Он боролся с самим собой, со своим телом, своими страхами, желаниями и демонами.

Он выбрал Францию по трём причинам. Французы — младшая «тауринная нация», как в контексте социально-политических дискуссий говорят о людях, убеждённых в сохранении корриды, как символе национальной идентичности и культурных традиций. Младшая, но у них была своя гордость. Это раз. Два — у них были деньги, чтобы покупать лучших быков. А три — их прошло стороной разлагающее влияние той самой «системы» — полумафиозного альянса импрессарио, заводчиков и матадоров, который процветал в Испании.

Всё это я, конечно, узнала от Керна, вольно и невольно снова с головой погружаясь в тему, пока он готовился к бою.

Он тренировался, а я читала последние новости из мира тавромахии.

Он оттачивал вероники и полувероники — фундаментальные приёмы работы с капоте и пасы большим розовым плащом: ларгасы, галео, чикуэлины, я — готовилась морально.