Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 76)
— И вы поверили?
— Конечно, нет, хоть она и совала мне в нос какие-то бумажки. Но пусть она лучше будет под моим присмотром, чем начнёт мелко, а то и по-крупному ему гадить.
— А что ей пообещали вы?
— Что мой сын на ней женится, — засмеялся Можайский. — Пусть девочка думает, что я и правда могу заставить Арта сделать что бы то ни было. Что-то, чего он сам не пожелает.
Меня и до этого удивляла его откровенность со мной, а теперь особенно.
— Я ведь могу ей об этом сказать, — посмотрела я на него пристально.
— Ты — нет. Я не так глуп, как кажусь, Ника Астахова. И может, не преуспел в воспитании своих детей, но в людях кое-что понимаю. Ты как Арт. Честь. Справедливость. Бескомпромиссность. Знаешь, почему он выбрал корриду?
Я развела руками: откуда ж мне знать.
— Потому что в бое с быком невозможно солгать, — ответил Можайский.
— Да на корриде только и делают, что лгут, машут у быка перед носом красной тряпкой, водят его за нос, — возмутилась я.
Можайский улыбнулся.
— Солгать себе. Не быку. Глядя ему в глаза, не соврёшь о мнимой пощаде. Ты или он. Третьего не дано, — покачал он головой.
Всё это было, конечно, поводом для риторики. Но её вели столько лет, сколько существует коррида, поэтому я воздержалась.
— А если Алла и правда от Арта беременна?
— Буду растить ещё одну внучку или внука, — развёл он руками.
У меня было странное чувство. Я вроде и зла на него не держала (чужая семья — потёмки, там ни правых, ни виноватых, спроси любого — и у каждого будет своя правда, этому меня ещё заслуженный логопед научила, да что логопед, как пример, могу взять свою семью), и говорил Можайский всё правильно, но я была на стороне Арта, а не правды, где бы та ни была.
А ещё, глядя на его отца, я так невыносимо скучала по самому Арту, что эта поездка не пошла мне на пользу. Она стала последней каплей, что переполнила чашу.
Весь вечер я проплакала. И на следующий день не встала с кровати.
109
Это последнее, что я написала.
Я перечитала и снова захлопнула ноутбук, так и не добавив ни слова.
Мне нечего было добавить.
Мы расстались.
К нашей с Артом истории за эти дни не добавилось ни слова.
Я потянулась к пакету чипсов. Вспомнила, что они закончились.
И вот в том пакете, что лежал на прикроватной тумбочке, и в том, что валялся на полу — тоже.
И надо было, наверное, встать, убрать мусор, заправить постель, а не превращать эту новую красивую съёмную квартиру в свинарник.
Принять душ, почистить зубы, выкинуть футболку, что я стянула у Керна и которую несколько дней не снимала, не превращаться в опустившуюся, спивающуюся томатным соком женщину. Но у меня ни на что не было сил.
Расставаться надо легко. Но у меня не получилось.
Я плакала. Я тосковала. Я ненавидела себя за принятое решение и Керна за его бездушие.
Я знала, что всё равно его не разлюблю, и собиралась нести свой крест гордо, но я себя-то носила с трудом, только до кухни и туалета, какой на хрен крест.
Нет, сначала я вроде держалась и довольно бодро. Сняла квартиру, забрала у Мии свои вещи. Подстриглась, купила электрогриль (всё в новой квартире было хорошо, но не было духовки). Даже что-то приготовила.
Остатки этого чего-то так и досыхали в противне, потому что потом я сдалась.
Поговорила с Можайским — и сдалась.
Поняла, что Керн не придёт. Не приедет, не позвонит, не передумает.
И сломалась.
На календаре так и стоял тот день.
И куда сдвинуть «красное окошко» я не знала.
Сколько дней прошло? Два? Пять? Неделя?
Телефонный звонок вывел меня из состояния бессмысленного созерцания стены.
— Дверь открой, — сказала мне Мия.
Не дав опомниться, тут же зазвонил домофон.
Я машинально нажала «открыть» и даже пустые пакеты и коробки от сока собрать не успела — квартира была на первом этаже, — в дверь постучали.
Подруга притащила два мешка продуктов и Карму.
Отправила меня в душ.
— И это всё? — первое, о чём спросил меня Эд, когда я вышла.
Он с разочарованием отодвинул ноутбук и стащил с тарелки что-то выложенное на неё Мией.
— Всё, что ты написала — вот это скучное бу-бу-бу про разговор с бывшей секретаркой Можайского? — захрустел он ломтиком сочного жёлтого перца.
Теперь я разглядела и овощи, и мясную нарезку, и банку с моим любимым мисо-супом, что принесла подруга. И разглядела. И унюхала. И поняла, что чёрт знает сколько дней не ела, но голод так и не почувствовала.
— Я понимаю, что твой разговор с Надеждой Сергеевной был куда интереснее, зажигательней и продуктивнее, тем более её после него уволили, — огрызнулась я, — но мне уже скучно слушать твоё «скучно», Эд. Тебе всё не то и всё не так.
Я села за стол, хоть есть и не хотела, не намереваясь ни от чего отказываться: ни от единого слова в своей книге, ни от супа.
— Всё не то, потому что это — твоя жизнь, а не история. Пересказ, а не книга, — теперь Карма хрустел огурцом с таким же кислым выражением лица, словно ел лимон с квашеной капустой.
— Ну, извини, другой жизни, яркой и увлекательной, у меня нет, — подвинула я к себе тарелку с супом. Мия подала мне ложку.
— Выкинь из истории всё настоящее, добавь придуманное и выйдет отличный роман, — небрежно смахивал по тачпаду пальцем Эд, словно отталкивал от себя что-то подальше, типа пусть оно плывёт мимо.
— Отстать, Эд, — мотнула я головой.
— Эдуард Петрович, дай поесть человеку, — заступилась Мия.
Он поднял руки, как бы говоря: «Ухожу, ухожу» и в прямом смысле, используя мой ноутбук как поднос, поставил на него тарелку с едой, кружку с чаем и ушёл в дальний угол однокомнатного лофта, где кухня была просто отдельным местом в общей зале.
— Ноутбук оставь в покое, — сказала я вдогонку.
— Кино посмотрю, — ответил Карма, давая понять, что не хочет нам мешать, и ему неинтересны наши бабские разговоры.
— Только не спрашивай меня, что я собираюсь делать, — я подула на ложку с супом, и втянула носом запах, наслаждаясь.
— И не собиралась, — ответила Мия.
Всё, что могла и хотела сказать мне про Артура Керна, она давным-давно сказала. Надменно и гнусно восклицать: «А я говорила! Я тебя предупреждала!» было не в правилах моей подруги.