Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 73)
— Сергей! — это было последнее слово, что я смогла произнести, когда увидела Тимофеева.
— О господи! Ника! — крикнул он и кинулся ко мне, расталкивая суетящихся людей. — Что ты здесь… — схватил он меня за руку и потащил к выходу.
— Меня позва… — беззвучно, как рыба, открывала я рот, с трудом втягивая в себя воздух и сжимая в руках чёртову записку.
— Тебя тоже? — по лицу Тимофеева тенью прокатилась догадка. — Ты ошиблась номером, — смял и отшвырнул чёртову бумагу Сергей.
Я слышала, как он вызвал врача, отдавал какие-то указания, и держа меня обмякшую, испуганную, теряющую сознание, на руках, ещё умудрялся успокаивать.
Арт!... — может, только подумала, а, может, беззвучно выдохнула я, потратив последний доступный мне воздух.
— Он не придёт, — ответил мне Тимофеев. — Он улетел в Испанию.
Я закрыла глаза.
Он не придёт.
Он меня бросил.
Часть вторая. ПОСЛЕ
105. Ника
Три дня спустя …
Он явился с букетом.
Даже не с букетом — ведром цветов.
Я подняла средний палец, демонстративно не отрывая глаз от телефона.
С перебинтованным горлом, запретом говорить, в больничной палате, заваленной цветами, я бы хотела писать книгу, но могла писать только об одном — об Артуре Керне.
Керн втиснул своё ведро между остальными. Забрал у меня из рук телефон.
Я подняла глаза.
Сука! Да на кой хрен мне твои цветы! Ты меня предал. Подставил. Использовал. Я никогда была тебе по-настоящему не нужна. Ты всегда знал, что избавишься от меня при первой же возможности. И ты избавился, придумав смехотворный повод. Просто вопиюще абсурдный, нелепый, ничтожный, унизительный повод — ревность.
Ревность! Ты шутишь? — я сверлила его ненавидящим взглядом.
Но Керн был серьёзен как никогда.
— Ты спала с ним? — спросил он тоном, выносящим приговоры. Обвиняющим и бесстрастным.
Его красивое точёное лицо не выражало ничего. У него и по венам, видимо, текла не кровь, а антифриз. Губы, умеющие дарить волшебные поцелуи, плотно сжались. Взгляд, сегодня свинцово-серый, давил, как небо перед грозой.
Пресвятая дева Мария Гваделупская! Серьёзно? Ты явился в больницу спустя три грёбаных дня, чтобы спросить меня об этом? Спала ли я с Тимофеевым?
Я заткнула пальцем канюлю — выход трубки, что стояла у меня в горле, иначе говорить было невозможно.
— А как же привет? Как дела? Как себя чувствуешь? — прошипела я.
Подмывало сказать: «Да, спала, твою мать! Каждый день! Уходила от тебя и шла к Тимофееву, чтобы доёб то, что не доёб ты, переёб по-своему».
Мысли у меня были исключительно нецензурные. Но, как говорит Карма: «Материться, конечно, нехорошо, но называть вещи своими словами необходимо».
И как бы сильно я ни хотела Керна больше не любить, как бы сильно ни хотела не замечать его привлекательность, как бы сильно ни хотела, чтобы меня к нему не влекло, это ни хрена не помогало.
Он всё ещё был самым притягательным мужиком в мире и самым бездушным засранцем, каких видывал свет.
Артур Керн засунул руки в карманы неизменно чёрного костюма, которые носил с неизменно белоснежными рубашками, расстёгнутыми на груди на неприличное количество пуговиц.
— Привет. Как дела? Как себя чувствуешь?
— Привет! Я жива, что в данных обстоятельствах уже неплохо. Чувствую себя преданной, — прохрипела я, рискуя остаться без голоса. — И грёбаный ответ на твой грёбаный вопрос: нет.
— Нет, никогда? Или нет, после встречи со мной? — возвышался он гранитным обелиском над моей могилой.
На твоё счастье я не могу говорить, Керн, и слова приходится подбирать, иначе тебе бы не поздоровилось.
Взяв с приставного столика стакан с трубочкой, я отхлебнула воды. Откинув тонкое одеяло, спустила ноги на пол. И демонстративно повернувшись к Керну спиной, пошла к окну.
— Я всё ещё здесь, — прозвучал вслед его голос.
— Иди к чёрту, Арт, — прошипела я не поворачиваясь.
На город опускался вечер, но всё, что я видела, кроме огней, становящихся всё ярче на фоне темнеющего неба — отражение Артура Керна у себя за спиной.
— Это очень простой вопрос, Ника.
— И я на него уже ответила. Нет — это нет, Керн. Нет — это ни разу, ни за что, никогда в жизни. Всё? Ты услышал, что хотел? А теперь — убирайся.
Я прислонилась лбом к холодному стеклу.
Не хочу с тобой говорить, Арт. Не хочу тебя видеть. Не хочу тебя любить.
Убирайся! Из этой палаты. Из моих мыслей. Из моей жизни.
Убирайся, твою мать!
— Не могу, — подошёл он так близко, что я чувствовала на волосах его дыхание. — И хотел бы уйти, но не могу.
Я усмехнулась. Да, в этом мы с тобой похожи.
— Странно, что ты чувствуешь себя преданной, ведь это ты меня предала, — сказал он.
Я? И каким же образом? Ты с самого начала знал обо мне всё.
Я ничего не скрывала, в отличие от тебя, Арт. А, впрочем…