Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 41)
Уйдя в дальний конец коридора, к техническому лифту, на котором возили оборудование, пустые каталки, бельё и еду, я достала деньги, чтобы посчитать, на что рассчитывать-то.
И присвистнула.
Сумма в пять раз превышала ту, ниже которой я смело разрешила себе не падать.
Посмотрела на часы.
Начать я решила завтра. И до завтра была целая вечность.
Мне бы спуститься на дурацком лифте, тем более он остановился на моём этаже.
Но я великодушно помогла женщине в униформе клиники вывезти высокий металлический стеллаж на колёсах, заставленный коробками. Вместе мы дотолкали его до двери нужного кабинета. И пока, поблагодарив за помощь, сотрудница клиники доставала ключи и отвечала на телефонный звонок, я уже повернула обратно, к лестнице, когда что-то заставило меня обернуться.
У окна, напротив палаты Можайского стояла девушка, которую я уже видела.
Пусть издалека, пусть при не самых лучших обстоятельствах, но я без труда её узнала.
— Алла, — окликнул её Валера. И пригласил в палату.
— Ника!
Я вздрогнула. Оказалось, прикрытая стеллажом, я наблюдала за этой сценой не одна.
— Извините, что напугал, — поприветствовал меня адвокат Можайского.
— Здравствуйте, Иван Львович, — кивнула я. — Ничего. Не знаете, кто она? — спросила я, когда дверь за девушкой закрылась.
— Бывшая личная помощница Артура Керна, — ответил адвокат.
— Личная помощница?! — уставилась я на адвоката.
— Бывшая, — повторил Иван Львович. — Насколько я знаю, они состояли в интимной связи, а потом он её уволил. — Он посмотрел на часы. — Что-то рановато я приехал. Может, выпьем по чашечке кофе?
— Почему бы нет, — взмахнула я руками.
«
55
Горький привкус кофе из кафе клиники, ещё стоял у меня во рту, когда я вошла в квартиру родителей.
— А, дочь, — подняла на меня мутные глаза мать.
Она, как обычно, сидела на диване перед телевизором.
В руке, как обычно, початая бутылка пива.
В квартире, как обычно, перегар вперемежку с кислым, грязным и несвежим.
Липкие полы. Пыльные окна. Грязная посуда. Пустые бутылки.
Я открыла окно, развернулась и невольно посмотрела на дверь в комнату брата.
В ней давно ничего о нём не напоминало, как и во всей квартире о той нашей жизни, что была когда-то. Счастливой жизни. Обычной, небогатой, но счастливой. Разве что пожелтевшие обои, хранившие мои «наскальные надписи» — кривые наивные детские рисунки цветными фломастерами.
— Квитанции, — положила я оплаченные счета в общую стопку и прижала коробкой, в которой лежал всякий хлам: сломанный будильник, старый кнопочный телефон, использованные батарейки.
— Денег дашь? — привычно спросила мать.
— Не дам, — ответила я в тех же рамках привычного ритуала.
— А пожрать принесла?
— Пакеты на кухне.
— Вов! — крикнула мать. — Вовка! Там нам дочь пожрать принесла.
Из бывшей комнаты брата раздалось то ли пьяное мычание, то ли недовольное бурчание.
Всклокоченный со сна, давно не стриженый отец вышел, зевая и почёсывая пузо.
— Пожрать — это хорошо, — сказал он. — Привет, дочь.
— Привет, пап, — кивнула я.
— Какие новости? — шлёпая по полу босыми пятками, подволакивая больную ногу, из-за которой получил инвалидность, он пошёл в кухню.
Я пошла за ним.
— Принеси и мне чего-нибудь, — крикнула вслед мать.
— Иди сама себе возьми, — огрызнулся отец.
— Не могу, у меня заключительная серия, — ответила она.
Отец махнул рукой.
— У вас как? — как и в комнате, на кухне я остановилась у окна.
— У нас ничего не меняется, — доставал отец из пакетов упаковки.
Макароны, крупы, масло, консервы, сахар, соль — я старалась брать то, что нужно готовить, чтобы им хватило подольше. Сыр, колбасу, сосиски, хлеб, печенье тоже взяла. Но их они съедят в первую очередь и не заметят.
— Как дела в редакции? — спросил отец, отламывая кусок колбасы.
— Я там больше не работаю, — ответила я.
Моим самым большим желанием было уйти. Но я не могла бросать родителям продукты под дверь, как собакам. Я переодевалась, надевала фартук, мыла полы и посуду, выносила мусор. А ещё рассказывала, как живу, чем занимаюсь, всеми силами поддерживая иллюзию, что мы всё ещё семья, что им не всё равно, как я живу и чем занимаюсь. И сегодня поступила так же.
Сварила суп. Всё, что смогла, перестирала.
Мать заставила помыться.
Отца постригла.
Однажды, когда мне показалось, что наши отношения вышли на нужный уровень доверия, я привела с собой сюда Плюс один. Но он сбежал, сославшись на срочные дела, не пробыв и пяти минут.
Я его даже не винила.
Конечно, я бы могла жить с родителями, и тогда у них каждый день была чистая посуда и горячая еда, но тогда у меня не останется своей жизни, а они с лёгкостью пересядут мне на шею, как сейчас сидели на отцовской пенсии. Как когда-то пропили сначала бабушкину квартиру, потом пособие, выплаченное за гибель брата, будут тратить мои деньги. И стоит мне дрогнуть, сдаться, перестать бороться — и моя жизнь отправится туда же, станет такой же, станет ничем.
— Там ничего не слышно про суд? — спросила мама, отставляя пустую тарелку.
Этот вопрос тоже был частью обязательного ритуала.
После того как через год рухнуло здание рынка, а мэр заявил, что ни один житель города не пострадал, мало кто знал, что на самом деле на родину отправили семьдесят гробов. Семьдесят человек, что работали и жили в здании рынка. Семьдесят мужей, сыновей и отцов. Пусть большинство из них работали незаконно и не имели регистрации, но это люди, и они погибли.
Мои родители всё ждали суд, что объединил бы оба дела. Суд, где назвали бы виновных. Где прозвучит правда и восторжествует справедливость. Вернее, я ждала такой суд. Ждали люди, что потеряли своих близких, чьи имена даже не назвали. Мои родители, конечно, просто ждали денег, что выплатят пострадавшим, и чтобы не меньше, чем прошлый раз, а иначе зачем нужен этот суд.
— Нет, — ответила я. — Не слышно.
— Но ты звонила, узнавала? — уточнил отец, вытирая рот рукой.
— Не звонила, — честно ответила я и подала ему салфетку.