Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 18)

— Я её уволил, — повернулся он с видом человека, раздавившего таракана.

— Она проработала на вас двадцать лет, — возмутилась я, отчётливо представив, каково это: отдать лучшие годы мужику (неважно муж он или работодатель) и получить пинком под зад.

— И ошибочно решила, что это даёт ей право делиться моими секретами с прессой, — смерил меня взглядом рабовладельца хозяин.

— М-м-м… Ясно, — кивнула я.

Ни черта мне было не ясно, кроме одного.

Кажется, я знала, кто та «пресса», с которой поделилась его помощница, что значили намёки Кармы про «наступательную операцию», и как место в доме господина архитектора оказалось вакантным (ответ: совсем не случайно).

Пресвятая дева Мария Гваделупская! Это что же выходит? Я подсидела бедную женщину?

Интересно, о чём старый пройдоха Карманный ещё мне не сказал?

И ещё одна догадка незамедлительно заставила меня покрыться ледяным потом.

Эд заверял, что этот архитектор — большой друг того архитектора, который построил здание аквапарка, убившего моего брата. Что работа в его доме даст мне не только кров и доход, но и доступ к документам, где может оказаться много полезного. Не только возможность узнать что-то значимое, но и познакомиться с нужным мне архитектором лично. А там уже, как пойдёт.

Я сочла эту идею не то чтобы бредовой, но какой-то слишком зависящей от везения, удачного стечения обстоятельств, случайностей и совпадений. Увы, я в такое не верю. Конечно, я согласилась попробовать, но особо не старалась и не уповала получить сомнительную должность.

Но что если…

— Простите, как я могу к вам обращаться, — посмотрела я на Плантатора с пристрастием.

Он удивился, словно я сама должна была догадаться, как его зовут.

Или не ожидал, что наёмный работник едет устраиваться, не зная имени работодателя?

— Ну, допустим, Андрей Ростиславович, — смерил он меня взглядом.

Карма! Сукин ты сын! Мне словно ударили под дых.

Андрей Ростиславович Можайский, своим неудачным конструкторским решением убивший моего брата и ещё десятки невинных людей, сейчас стоял в шаге от меня.

Усилием воли я не позволила себе согнуться — так мне стало плохо. И опереться мне было не обо что, поэтому я только прижала руки к животу и, видимо, зримо побледнела.

— Ну, допустим, — выдавила я.

Ни за что бы не узнала в этом обрюзгшем старике Можайского, каким я его себе представляла.

На всех фотографиях в сети он был моложе лет на тридцать, худой, статный, темноволосый. С жёсткой челюстью, иногда с белоснежным оскалом, иногда с презрительно поджатыми губами. А он…

24

— Вам нехорошо? — нахмурился Плантатор.

— Нет, нет. Всё в порядке. Что-то у меня сегодня неладное с животом. Женское. Вы позволите? — показала я в сторону туалета.

— Да, конечно, — кивнул он. — Если что, там в шкафу есть прокладки. И поднимайтесь в кабинет, Вероника Владимировна, как закончите со своим женским, — сказал Плантатор равнодушно и пошёл наверх.

Мне, наверное, надо было спросить, в каком шкафу, но мне не нужны были его чёртовы прокладки. Мне нужен был глоток воды и подышать в бумажный пакет, чтобы успокоиться.

Не такая уж я была неженка, чтобы меня вывернуло от Можайского, как от трупа. И убивать я его так и не собиралась, я даже зла ему особого никогда не желала, что бы ни думал Главный редактор, только справедливости и признания вины. Виноват — пусть ответит.

Но встреча была слишком резкой и слишком неожиданной, чтобы я и бровью не повела.

Я умылась ледяной водой. Посидела. Погладила кошку. Выдохнула.

Карма, конечно, меня подставил. Но я понимала, почему он так поступил. Теперь я переживала, что меня не возьмут, больше чем когда-либо. Теперь, когда всё зависело от меня, провалить миссию я боялась куда сильнее. Но и надеяться мне теперь было не на кого, кроме себя.

А это я умею в жизни лучше всего — надеяться на себя. Больше мне надеяться не на кого.

Я встала. Выдохнула. Расправила плечи.

— Ну что, Марта, выпустить тебя? — открыла я дверь пятнистой дохлятине, рвавшейся на свободу.

Кошка потрусила на кухню. И я заглянула вслед за ней.

Если на работу не возьмут, хоть засуну свой нос куда успею.

Кухня была самая обычная, плантаторская. Что они там они ели на обед? Кукурузные лепёшки? Оладьи с кленовым сиропом? Сердца юных рабынь?

В пустом желудке предательски заурчало. Пахло карри и сдобой.

Голодом Можайский себя не морил. Несварением не страдал. Ни в чём себе не отказывал. Жил в роскоши, достатке, излишествах.

Ну, кто бы сомневался! И спал, наверное, хорошо. И совесть его не мучила.

Я хмыкнула и пошла дальше.

В коридоре на стенах висело что-то вроде чертежей: схемы, эскизы, ортогональные проекции.

В гостиной каменную стену украшал настоящий камин.

Над ним висела большая плоская панель телевизора и…

Не веря своим глазам, я потрясла головой.

Поставленный на паузу, экран показывал корриду.

И не какого-то там, неизвестного мне матадора, а снова того же самого — Артура Керна в золотом костюме с кроваво-красной мулетой в руках.

Запись была остановлена в один из самых трагичных моментов боя — «фаэны».

Матадор уже взял в руку эсток, уже занёс для решающего удара.

Мой брат фанатично любил корриду. А я искренне любила своего брата. Он был старше на три года, но болен ДЦП. Детский церебральный паралич у него, к счастью, был без умственной отсталости, но у меня всё равно было больше возможностей, и я читала ему статьи и книги, искала в сети фотографии и фильмы, следила за публикациями, итогами боёв, известными тореро.

Мы жили тогда ещё неплохо. Бабушка была жива, отец работал, мать не пила.

Больше всего на свете мы с братом хотели попасть на настоящую корриду.

И родители повезли нас в Испанию.

Когда я впервые увидела корриду вживую, а не по телевизору, мне было двенадцать.

Ниже меня на каменных ступенях круглой трибуны сидели счастливые испанские дети, рядом — взволнованные родители. Выше — горластые стариканы.

Нещадно палило солнце. Стариканы курили сигары, и мы сидели в дыму.

Что происходило на круглой арене я понимала, но видела плохо. С моего места всё казалось маленьким, игрушечным, ненастоящим. Фигурки пикадоров с жёлто-розовыми плащами в руках. Мускулистый бык с лоснящейся шерстью. Бойкие, прыткие бандерильи, с «нарядными» копьями. Капли крови, что летели с быка на пролитый водой песок.

Удивительно, что я до сих пор всё это помнила. И уже тогда знала, кто тот человек, что поклонился в сторону каменного балкончика, а потом кинул через плечо свою смешную шляпу.

Тореро. Торо. Матадор.

Шляпа упала дном вниз. Трибуны взорвалась аплодисментами.

Я следила, не сводя глаз за его искусными, почти балетными па, за молниеносными взмахами капоте. Магия. Колдовство. Священный танец смерти.

Третья терция корриды, когда на арене властвует матадор.

Говорят, она должна длиться не больше десяти минут, но, мне казалось, она бесконечна.