Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 17)

— Что ты там хотел мне сказать? — посмотрел он на Керна.

— Завтра поговорим, — ответил он.

— Ну, завтра так завтра, — поднялся Тимофеев.

— Серый, — окликнул его Керн. Он тоже встал. — Прости. Я, правда, не знал. Думал, этот твой альтернативный план так, только узнать, что у неё есть.

— Никогда не бывает «так» и «только», — ответил Тимофеев. — Мы же не машины. Мы, сука, люди. У нас всё… — он покрутил руками, — сложно.

— Прости, — повторил Керн.

— Угу, — кивнул тот. И, покачиваясь на нетвёрдых ногах, пошёл к выходу.

— Сука! — выдохнул Керн.

Вышло чертовски скверно. Просто отвратительно. И никаких слов здесь недостаточно.

Давно Керн не чувствовал себя таким мудаком.

Но Тимофеев тоже хорош. Хоть бы намекнул!

Арт сорвал с перекладины полотенце.

Его ждала адски поганая бессонная ночь, и ничто не могло сделать её сегодня лучше.

22. Ника

За десять дней до встречи…

Не сразу, но наконец я всё же оказалась у ворот дома в элитном коттеджном посёлке.

— Аллё! Здесь есть кто-нибудь? Меня пригласили на собеседование! Алё-ё!

Чёртова железяка! Понаставят на дверях переговорных устройств, и хрен его знает, как им пользоваться: чего нажимать, куда смотреть, что говорить.

Я подёргала железную дверь. Оглянулась по сторонам.

Глухой забор, сколько видит глаз (Великая Китайская Стена прям обзавидовалась). Припорошённая снежком дорога. Близнецы-туи, как мёртвые с косами. И… ни одного места, чтобы пописать.

А пописать уже очень надо бы.

Я два часа добиралась до грёбаного коттеджного посёлка, чтобы получить грёбаную работу грёбаной помощницы какого-то никому не известного архитектора. Разменяла последние деньги на проезд. Заблудилась (спасибо чёртову навигатору). Промокла до трусов (снегодождь мне в помощь). Продрогла до костей. И мне даже не открыли?

— Короче, если вы меня не впустите, — пригрозила я в камеру, — написаю вам под дверь.

Даже расстегнула промокший насквозь пуховик (чтоб его производителям икалось) — подтвердить серьёзность своих намерений, когда замок щёлкнул и дверь, скрипнув, приоткрылась.

— То-то же! — хмыкнула я и бесстрашно шагнула на территорию.

В промозглом тумане конца зимы коттедж архитектора напоминал дом богатого плантатора (колонны, ковка, лепнина, кадки с шарами самшита), а ещё манил теплом и туалетом, из всех благ цивилизации, сейчас представляющим для меня высшую ценность.

— Здрасьте! — смущённо потопталась я на входном коврике, да там и осталась, не рискнув шагнуть в грязных ботинках на блестящий мрамор пола.

— Здрасьте, — усмехнулся хозяин.

Он стоял в просторном холле у подножия лестницы. Край круглого мозаичного панно, изображающего ковёр, лежал прямо у его ног.

Аккуратно зачёсанные назад седые космы. Роскошный домашний халат. На шее — шёлковый платок, в руке — курительная трубка. Плантатор, как есть. Что-то среднее между разжиревшим Шерлоком Холмсом и сильно подержанным лордом Байроном. Одним словом, барин.

Скорее грузный, чем подтянутый. Скорее высокий, чем приземистый. Ещё не дряхлый, но уже на грани. С цепким взглядом прищуренных глаз, и бледным нездоровым цветом лица.

Сбоку от Плантатора, скрестив руки на причинном месте, как футболист в стойке для штрафного удара, со скучным лицом человека, который слишком серьёзно относится к своим обязанностям, стоял его охранник. Или телохранитель, или кто он там, в общем, холоп.

Тощая трёхцветная кошка тёрлась о его ноги, так высоко задрав хвост, что трудно было не понять, чего именно она хочет, но холоп делал вид, будто её не замечает.

— Здрасьте! — повернулась я в его сторону.

— Это Марта, — проследив за моим взглядом, представил Плантатор сначала четвероногую блудницу, потом телохранителя: — А это Валера.

Получив барский кивок, Валера шагнул ко мне.

Следуя его указаниям, я протянула сумку, достала телефон.

Холоп проверил, подал хозяину мой паспорт, затем обшарил меня металлоискателем, потом обшарил руками и вернул только сумку.

Странные меры безопасности для какого-то неизвестного архитектора, подумала я, но у богатых свои причуды.

— Туалет там, Вероника Владимировна Астахова, — сказал плантатор, закрыв мой паспорт и указав им направление. — Верхнюю одежду можно отдать Валере.

А, да? Ну, пусть мокнет. Стянув пуховик и шапку, я протянула их телохранителю и, презрев смущение, потрусила к ватерклозету.

Презрев опасность быть придавленной дверью, кошка проскользнула вслед за мной.

До одури пафосный сортир — первое, что я оценила в этом доме.

Мрамор, гнутая медь, мозаичное панно с павлинами. Зеркала в рамах. Свечи в подсвечниках. Понятия не имею, как называется этот стиль, но, полагаю, барский плантаторский.

Я погладила кошку, помыла руки и, потратив крайне мало времени на то, чтобы поправить безнадёжно испорченную причёску (смотать волосы в узелок на затылке — был мой единственный вариант), вернулась. Мы, может, кровей не плантаторских, но тоже понимаем: господам пришлось ждать всё то время, пока дама пудрила носик.

Плантатор стоял всё там же, в холле, но теперь лицом к арочному окну в сад.

— Думал, вы будете постарше, — не поворачиваясь, сказал он.

Глядя на разгулявший то ли снег, то ли дождь, он посасывал трубку.

23

Воздух пропитался сладковатым запахом табака.

В металлических светильниках, похожих на птичьи клетки, дрожали нити хрусталя.

Куда делся Валера, я могла только догадываться. Может, пошёл «пробивать» меня по каким-нибудь своим секретным базам (и сушить мой пуховик). Может, Плантатор счёл, что я не опасна, и его отпустил (зря). А, может, доблестный страж наблюдал за нами в камеру, готовый в любую секунду бросится на помощь хозяину.

В общем, не знаю, как тут у них заведено, в тепле, с пустым мочевым пузырём мне значительно полегчало — настроена я была благодушно и убивать владельца дома не собиралась.

— Мне двадцать восемь, — ответила я, разглядывая узор на его халате. — Вы написали: требуется личная помощница для работы с документами. Требований к возрасту не было.

— Моей предыдущей помощнице было шестьдесят, — словно раздумывал он, пускать ли меня дальше прихожей. — Она проработала на меня двадцать лет, и я считал её частью семьи, — добавил он, косматым облаком выпустив изо рта дым.

— Сочувствую, — не нашлась я, что ему на это ответить.

В голове возник образ старой девы в платье мышиного цвета, застёгнутом на все пуговицы, строгой и чопорной, отдающей распоряжения слугам, придирчиво рассматривающей артишоки на предмет свежести и столовое серебро на предмет пятен.

В отражение окна я видела свои голубые джинсы «бойфренды», которые после болезни была вынуждена подвязать верёвочкой, чтобы не терять, видела дульку на затылке (возможно, это единственное, что было похожего в нас с его бывшей помощницей), видела объёмное худи с начёсом. Наверное, надо было надеть костюм, капрон, сапоги на каблуках, но, во-первых, я не из клуба любителей цистита, а во-вторых, про дресс-код тоже упоминаний не было.

— Сочувствуете? — удивился плантатор.

— А что с ней случилось? — удивилась я, почему-то решив, его экономка или заболела, поэтому не могла больше исполнять свои обязанности, или заболела и умерла.