Алекс Белл – Глаза тьмы: Серые волчицы (страница 2)

Аббат смотрел на него с отчаянием, будто пытаясь найти под этим новым лицом хоть тень того мальчишки, которого когда-то знал.

— Истинная власть не в том, чтобы подчинять, — сказал он дрогнувшим, но твёрдым голосом. — Она в том, чтобы владеть собой. Служить не своим желаниям, а тому, что выше тебя.

Грей рассмеялся — коротко, сухо, безрадостно.

— Это говорят те, кто всю жизнь кланяется. Кто так и не осмелился пожелать большего.

Он шагнул ближе, и остриё плотнее прижалось к шее старика.

— Я вижу этот мир таким, каков он есть. Мир, где сильный пожирает слабого. Мир, где милосердие — роскошь победителей, а справедливость — украшение, которое надевают на насилие, чтобы оно выглядело благородно. И я не намерен ждать, пока кто-то другой решит за меня, кем мне быть.

— Но и у самой долгой ночи бывает рассвет, — прошептал аббат.

Изумрудный огонь в глазах Грея вспыхнул ярче.

— Рассвет? — тихо переспросил он. — Если он и придёт, то лишь потому, что я сам позволю ему взойти.

Он чуть наклонился к старику.

— Я не тиран, аббат. Я — неизбежность.

Ещё секунда — и он, кажется, всерьёз был готов опустить трость.

Но в этот момент за дверью послышался тихий шорох.

Грей мгновенно выпрямился. Взгляд его метнулся к двери, тело напряглось, как у хищника, уловившего движение в темноте.

— Кто там? — резко бросил он. — Покажись.

Несколько мгновений в ответ слышался только дождь.

Затем из-за двери донёсся робкий шёпот:

— Это я… Мария. Я пришла на исповедь.

Грей сразу расслабился. Огонь в его глазах погас так же быстро, как и вспыхнул.

— Входи.

Дверь приотворилась, и на пороге появилась молодая женщина в простом сером платье. Она нервно теребила край подола, не смея поднять глаз.

— Простите меня, ваше преосвященство… — выдавила она.

Грей скользнул по ней равнодушным взглядом, затем снова наклонился к аббату.

— Похоже, сегодня судьба на твоей стороне, — прошептал он. — Но запомни: в следующий раз молитвы тебя не спасут. Только моя милость. А я не склонен к милосердию.

Он выпрямился, спрятал трость под полой плаща и вышел, оставив после себя запах сырости, дыма и необъяснимого страха.

Мария робко вошла в комнату. Аббат, прислонившись к стене, тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в коленях. Он смотрел на неё, но видел перед собой только лицо Грея — и эту страшную, почти торжествующую улыбку.

Когда Грей вышел из собора, ночной воздух дохнул ему в лицо сыростью и холодом. Дождь всё ещё барабанил по крыше, заглушая прочие звуки. Сквозь рваные тучи временами проступала луна, серебря мокрый камень двора. В вышине дрожали редкие звёзды — далёкие, равнодушные, как всё, что привыкло наблюдать за человеческими амбициями из безопасной тьмы.

Он оглянулся на собор.

В свете факелов тот казался почти величественным — непоколебимым, священным, вечным. Грей усмехнулся. Камень, стекло, золото, ритуалы. Декорация, на фоне которой люди охотнее верят в ложь.

Набросив капюшон, он направился к ожидавшему у входа экипажу. Кучер, закутанный в тяжёлый плащ, молча склонил голову.

— Всё готово? — спросил Грей, забираясь в карету.

— Да, сэр. Как вы и приказывали.

Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Усталость была. Но не та, что ломает тело, — та, что приходит после удачного хода. После правильно сказанных слов, вовремя сделанных шагов, почти выигранной партии. Впереди оставалось ещё слишком много препятствий, слишком много людей, которых придётся обойти, сломать или использовать. Но Грея это не тревожило. Напротив — раззадоривало.

Карета тронулась.

Колёса застучали по разбитой дороге, унося его прочь от церкви, от старика, от испуганной Марии, прочь от всего, что принадлежало миру слабости. За окном тянулись мокрые деревья и тёмные дома. Грей смотрел на их расплывающиеся в дожде силуэты и едва заметно улыбался.

Скоро его имя узнают все.

Скоро оно начнёт звучать там, где прежде ему не было места.

Скоро этот мир будет вынужден склониться — не из любви, не из веры, а потому, что иначе не сможет.

В этом он не сомневался.

Через некоторое время карета достигла окраины города — тех мест, где улицы становились шире, а дома беднее, грубее, старше. Здесь камень терял парадность, а лица — благопристойность. Вдали, сквозь дождевую завесу, замерцал приглушённый свет вывески: «Гарцующая Лань».

Трактир был старым, шумным и по-своему честным. Здесь можно было купить выпивку, передышку, чужую болтовню, случайную драку, услуги наёмников и молчание — последнее ценилось дороже всего. Изнутри доносилась музыка, неровная и живая; в окнах дрожал золотистый свет ламп. Сквозь щели в двери тянуло жареным мясом, хлебом, специями и крепким элем.

Карета остановилась у самого входа.

Грей выбрался наружу, достал из-под плаща небольшой свёрток и протянул его кучеру.

— Ты знаешь, что делать.

Тот коротко кивнул.

Не говоря больше ни слова, Грей шагнул к двери и вошёл внутрь.

Тёплый воздух ударил в лицо сразу — густой, плотный, пропитанный жаром кухни, дымом, кислым духом пролитого эля и человеческой жизнью во всех её простых, грубых проявлениях. После церковного мрамора и ладана это место казалось почти кощунственно живым.

Он на миг задержался на пороге.

Здесь титулы теряли вес. Здесь никому не было дела до золочёных символов власти, до чинов, гербов и церковных печатей. Король, вор, солдат, наёмник, священник — всякий, переступивший этот порог, подчинялся одному-единственному правилу: не трогай хозяина и не нарушай его порядок. Всё остальное можно было обсудить.

Грей двинулся к стойке.

По пути он миновал компанию зверолюдей в помятых доспехах. Те говорили громко, смеялись хрипло и пахли потом, железом и мокрой шерстью. В углу тлел очаг, разбрасывая по стенам дрожащие тени. Половицы тихо поскрипывали под сапогами. Где-то звякнула посуда, кто-то ругнулся, кто-то рассмеялся. Жизнь здесь не притворялась святой.

Сев у стойки, Грей достал несколько монет и положил их на дерево.

— Эля.

Бармен — грузный мужик с багровым лицом и жирными прядями волос, липнувшими к вискам, — смерил его ленивым взглядом и неторопливо потянулся за кружкой.

— Новенький? — прохрипел он. — Лица твоего не помню.

Грей промолчал.

Лишние разговоры он не любил. Особенно в местах, где люди слишком хорошо умеют запоминать чужие лица и слишком дорого продают молчание.

Перед ним с глухим стуком поставили кружку. Он поднёс её к губам, втянул терпкий запах и сделал глоток. Эль оказался мутным, горьким и грубым — но сейчас этого было достаточно.

За спиной раздался взрыв пьяного смеха. Судя по голосам, зверолюди уже добрались до чего-то покрепче. Грей даже не обернулся. В подобных местах безопаснее всего быть неприметным. А если это невозможно — то хотя бы не проявлять интереса к тем, кто способен раскроить тебе череп быстрее, чем ты успеешь закончить фразу.

Он пил медленно, глядя на огонь в очаге.

Каждый звук, каждый запах, каждая тень в этой зале словно возвращали его куда-то далеко назад — в ту часть жизни, от которой он, казалось, давно отрезал себя.

И потому, когда за спиной прозвучал знакомый голос, он замер не от удивления, а от того, как глубоко этот голос всё ещё был в нём.

— Не думал, что увижу тебя здесь.

Рука с кружкой остановилась на полпути.