Алекс Белл – Глаза тьмы: Серые волчицы (страница 1)
Алекс Бэлл
Глаза тьмы: Серые волчицы
Пролог.
В соборе стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечей, шелестом одежды да едва слышным звоном колокольчика. Свет лампад и восковых огней мягко скользил по мраморным стенам, дробился в витражах, ложился на пол серебристыми бликами. На длинных деревянных скамьях, склонив головы, неподвижно сидели прихожане. Их губы беззвучно шевелились в молитве, а лица были обращены к алтарю с той покорной сосредоточенностью, которая рождается не столько из веры, сколько из привычки надеяться.
У кафедры стоял молодой кардинал.
Сан он получил совсем недавно — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно, и слишком громко, чтобы не вызывать шёпота за спиной. Но сейчас все эти шёпоты стихли. Взгляд Грея был устремлён вперёд, и в этой неподвижности чувствовалось не благочестие, а выверенное самообладание человека, слишком хорошо знающего цену впечатлению.
Перед ним, на резной подставке, лежало раскрытое Священное Писание — книга, в которой для одних таилось спасение, а для других лишь удобный свод заповедей, запретов и правил, удерживающих мир в повиновении.
Грей положил ладони по обе стороны от книги и медленно поднял глаза, обводя взглядом притихшую паству. Люди дышали так тихо, что ему казалось, будто в огромном соборе он слышит только собственное сердце. И сейчас, как никогда прежде, оно билось с торжествующим жаром, точно предчувствовало близость чего-то великого.
Невзначай взглянув на витраж, он уловил в нём слабое отражение своего лица. На губах скользнула улыбка — острая, почти звериная. В глазах теплился голод.
— Да… — едва слышно выдохнул он.
Ещё недавно он был никем. Жалким сиротой, тенью на грязных улицах, одним из тех, на кого не смотрят дважды. Мир не дал ему ни имени, ни места, ни милости. Но теперь в его руках было то, от чего у других мутится разум: власть.
Он ощущал её почти физически — как жар в крови, как сладкий яд, медленно растекающийся по венам. Власть менять судьбы. Решать, кто будет возвышен, а кто сломлен. Видеть в глазах людей страх, надежду, смирение — и знать, что всё это можно обратить себе на пользу.
Грей опустил пальцы на страницу Писания.
Он знал эту книгу почти наизусть. Знал, какие строки даруют утешение, а какие ломают волю. Какие слова заставляют человека расправить плечи, а какие — опустить голову и покорно принять чужую правду. Для большинства здесь Писание было светом. Для него — инструментом.
Его взгляд медленно скользнул по толпе. Он видел лица — усталые, доверчивые, испуганные. Видел тех, кто искал прощения, тех, кто жаждал чуда, тех, кому было нужно хоть за что-нибудь уцепиться в этом жестоком мире. Они пришли за верой. А он видел в них лишь материал.
— Братья и сёстры… — начал Грей.
Голос его поначалу был тихим, почти мягким, но постепенно окреп и наполнил собор до самых сводов.
— Сегодня мы собрались здесь, чтобы укрепить нашу веру… чтобы вспомнить о милости Господа… о Его суде… о Его справедливости.
Он сделал короткую паузу, и люди замерли, будто боялись пропустить следующее слово.
В его речи звучала искренность — та особая, отточенная искренность, которой верят охотнее всего. Он говорил о Боге, но думал о людях. О том, как легко они поддаются. Как охотно сами несут к чужим ногам свою свободу, если назвать цепи благословением. Он говорил о спасении, но мысли его были заняты властью. Он говорил о любви, но чувствовал лишь упоение собственным превосходством.
Слова текли ровно и уверенно. Он вплетал в проповедь строки Писания, незаметно подменяя их смысл, смещая акценты, превращая утешение в предостережение, а веру — в покорность. Он говорил о грехе. О наказании. О необходимости подчинения высшему порядку. И каждое слово ложилось в души прихожан, как семя, из которого со временем должен был прорасти страх.
Толпа внимала ему без остатка.
Они не видели, что под маской благочестия скрывается хищник. Не замечали, как в его глазах вспыхивает опасный блеск, как слишком медленно расползается по губам улыбка, когда очередная фраза достигает цели. Они верили ему. И именно это наполняло Грея почти болезненным восторгом.
Да. Верьте. Склоняйтесь. Просите.
Пальцы его впились в край кафедры так, что под ними жалобно треснуло дерево. Но он едва заметил это. Сейчас он слышал лишь одно: безмолвное согласие сотен людей, уже готовых принимать его слово за истину.
Когда молитва подошла к концу, Грей медленно закрыл Писание и, сохраняя величавое спокойствие, направился к дверям у противоположной стены.
Когда он проходил мимо скамей, люди вытягивали руки, стараясь хотя бы на миг коснуться края его одеяния. Кто-то шептал благословения. Кто-то плакал. Кто-то лишь смотрел на него так, как смотрят на того, в ком хотят увидеть ответ.
Грей не смотрел на них.
Пройдя по коридору, он вошёл в свою келью, намереваясь наскоро переодеться, но едва успел скинуть рясу, как дверь позади с силой распахнулась.
— Грей, ты совершенно потерял рассудок!
Голос аббата прорезал тишину, как удар колокола. Старик тяжело опирался на резной посох; его пальцы дрожали, а лицо, изборождённое морщинами, было бледнее обычного. В усталых синих глазах читался не только гнев, но и страх.
— Твои действия безрассудны, — продолжил он, приближаясь на шаг. — Не позволяй славе затмить тебе разум и сердце.
Грей медленно обернулся.
— Замолчи, старик.
Он бросил рясу на спинку кресла, подошёл к камину, снял с подлокотника тёплый плащ и набросил его на плечи. Только после этого, взяв свою резную трость, снова посмотрел на аббата.
— Время молитв и покаяния прошло, — произнёс он тихо. — Я слишком долго ждал этого часа. И теперь не собираюсь отступать.
Подойдя к окну, он на миг задержался у стекла. За ним шёл дождь. Лунный свет, пробиваясь сквозь тучи, стлался по мокрому двору холодным серебром.
— Будучи сиротой, я не имел ничего, — сказал Грей, не оборачиваясь. — И потому теперь не упущу шанса получить всё. Скоро король узнает о предзнаменовании. И тогда то, что многие сочтут началом конца, станет для меня первым шагом к вершине.
Старик медленно покачал головой.
— Ты думаешь только о власти, Альгис. Ты забыл о душе. Отвернулся от богов.
Имя, произнесённое вслух, будто на миг изменило воздух в комнате.
Грей чуть повернул голову.
— Душа? — в голосе его мелькнула насмешка. — Душой не насытишься. Душой не купишь место среди тех, кто решает судьбы мира.
Аббат болезненно поморщился.
— Ты говоришь как человек, уже потерявший себя.
Грей развернулся и направился к выходу. Он явно не собирался продолжать спор. Но у самой двери остановился, положив руку на ручку, и через плечо бросил:
— Вместо того чтобы читать мне проповеди, лучше позаботься о себе. В твоём возрасте всякое может случиться.
Старик вздрогнул.
— Ты… угрожаешь мне?
В глазах Грея вспыхнуло холодное веселье.
Он не ответил сразу. Только выдержал короткую паузу, в которой слышались лишь треск дров в камине и шум дождя за окном.
— Я лишь советую тебе быть осторожнее, — произнёс он наконец. — Иначе знакомство со Всевышним может случиться раньше, чем ты рассчитываешь.
— Как ты сме…
Аббат не успел договорить.
Острие трости уже касалось его горла.
Старик замер. Он даже не понял, когда Грей сдвинулся с места — лишь в следующий миг увидел перед собой вытянутую руку, тонкое остриё и лицо кардинала, ставшее вдруг почти нечеловечески спокойным. Тень от пламени легла на его фигуру так, что на миг показалось: у камина стоит кто-то иной — более высокий, более тёмный, словно собранный не из плоти, а из самого сумрака. А в глазах Грея тлел изумрудный огонь.
— Кто ты?.. — выдохнул аббат.
Улыбка Грея стала шире.
— Это уже не имеет значения. Скоро весь этот мир склонится передо мной. Тебе же лучше подготовиться заранее.
— Ты забыл, что над всякой властью есть высшая справедливость, — прошептал старик. — И однажды она настигнет тебя.
Грей усмехнулся, не убирая трости.
— Высшая справедливость — всего лишь утешение для слабых. Для тех, кто не смеет взять своё и потому утешается мыслью, будто кто-то свыше всё однажды уравняет. Но мир устроен иначе. Он принадлежит тем, у кого хватает воли протянуть руку и удержать то, что другим не по силам.
— А патриарх? — тихо спросил аббат, словно разыгрывая последний козырь. — Его ты тоже не боишься?
На миг в глазах Грея мелькнула задумчивость. Но почти сразу её сменила холодная уверенность.
— Патриарх — всего лишь человек, который слишком долго жил воспоминаниями о былом могуществе. Сейчас я ещё иду по указанной им тропе. Но пройдёт время — и он сам поймёт, что уже не в силах меня остановить.