Алекс Белл – Эхо 53-го (страница 5)
– Какой ещё детектив? – его голос был низким, угрожающим, каждое слово вылетало, как осколок льда. Калеб почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с температурой. Он знал, что Габриэль не терпит вмешательства, особенно со стороны тех, кто ищет правду.
– Генри Уэльс, частный детектив. Сара, сестра Фрэнка, пришла к нему сегодня утром.
Калеб старался говорить как можно тише, но каждое слово казалось слишком громким в этой гнетущей тишине. Он видел, как напряглись плечи Габриэля, как сжались его кулаки. Это было опасно. Очень опасно.
Внезапно во тьме раздался чей-то тихий шёпот.
Габриэль замер и, обернувшись, на звук, казалось прислушивается.
Калеб же, боясь пошевелиться, застыл, словно статуя.
– Вы уверены? – спустя минуту, спросил Габриэль в тишину.
– Но почему? – вновь спросил он через некоторое время.
– Хорошо, я вас понял, – наконец согласно кивнул Габриэль и обернувшись к парню, добавил:
– Подними голову.
Калеб, дрожа, послушно поднял взгляд.
– Отправляйся в город и следи за ним. Нужно понять, насколько он опасен и до чего может догадаться.
Калеб кивнул, чувствуя, как напряжение немного отступает, но страх оставался. Он знал, что приказ Габриэля – это не просто поручение, а приговор, если он не справится. Взгляд Габриэля, всё ещё острый и пронизывающий, задержался на нём на мгновение, словно оценивая его решимость.
Затем, с едва заметным кивком, он снова отвернулся, возвращаясь к своей прерванной медитации, или тому, что он считал таковой.
Калеб, не смея больше задерживаться, попятился назад, стараясь ступать как можно тише. Каждый шорох его одежды казался оглушительным в этой звенящей тишине. Он чувствовал на себе невидимый взгляд Габриэля, словно тот мог прочитать его мысли, его сомнения. Выйдя из наружу, он вдохнул полной грудью холодный воздух, который теперь казался почти ласковым по сравнению с ледяным дыханием, исходившим от Габриэля.
Но в голове звучала лишь одна мысль: Габриэль не прощает ошибок.
***
– Элис! – вырвался крик, когда я, словно подброшенный, рухнул с сиденья на пол. Глаза распахнулись, вырывая меня из сна.
Тяжёлое дыхание срывалось с губ, рука инстинктивно сжимала бок. Сердце колотилось в груди, отбивая дикий, неистовый ритм.
Оглядевшись в полумраке, я осознал: я всё ещё в экипаже.
Всего лишь сон. Ужасный сон.
Несколько глубоких, судорожных вдохов помогли выровнять дыхание. Я приподнялся, вновь оседая на мягкую обивку сидений.
– Эй, начальник, приехали! – гаркнул возница, с силой натягивая поводья и усмиряя заржавших коней.
– Да, выхожу, – отозвался я, стараясь унять дрожь в голосе.
Встряхнув головой, будто пытаясь стряхнуть остатки кошмарного видения, я поправил помятую рубашку и распахнул дверцу экипажа.
Волна щемящей ностальгии накрыла меня, когда я ступил на мостовую и поднял взгляд на старинное, исчерченное морщинами времени здание университета. Место, в стенах которого остались мои лучшие годы юности. Годы, когда моя душа жаждала лишь знаний, еще не омрачённая жестокостью и грязью внешнего мира. Это было не просто место учёбы, нет… Это был мой второй дом.
Напомнив вознице, чтобы не уезжал, я взбежал по широким ступеням и шагнул в прохладную тень вестибюля. Минуя знакомые колонны, направился к винтовой лестнице в дальнем углу.
Ржавые перила жалобно заскрипели под моей рукой, и этот звук вызвал в памяти каскад дорогих сердцу воспоминаний.
Поднявшись на третий этаж, я остановился перед ветхой деревянной дверью. В самом центре потемневшая от времени медная табличка хранила выгравированное имя: «Гаррет Фокс».
Улыбнувшись, я тихо произнёс:
– Здравствуйте, профессор.
Глава 3
Кабинет профессора был воплощением творческого беспорядка: небольшая, слегка запущенная комната, заставленная стеллажами, где книги, старинные фолианты и прочий хлам громоздились друг на друга. В углах притаилась паутина, а пыль, лишь кое-где нарушенная следами недавно взятых книг, покрывала полки.
Сам профессор, как и его кабинет, не отличался тягой к порядку. Его истинной страстью была история, а главным наслаждением – погружение в древние манускрипты, доставленные из Египта или неведомых земель. Бытовые мелочи вроде уборки и еды отступали на второй план.
Я до сих пор храню в памяти, как, будучи его студентом, мы допоздна засиживались, склонившись над очередными снимками иероглифов. Эти знаки, найденные в гробнице на глубине пятидесяти метров под землёй, открывали нам двери в прошлое, и мы, увлечённые их расшифровкой, забывали обо всём на свете.
Чуть дальше я обнаружил боковое ответвление. Там, в мягком, тёплом свете старой лампы, за рабочим столом сидел пожилой мужчина. Седые волосы обрамляли морщинистый лоб, а взгляд был прикован к пожелтевшему от времени свитку, исписанному замысловатыми символами, словно сошедшими со страниц эпохи Возрождения.
Я сделал шаг вперёд, и скрип половиц под ногой привлёк внимание профессора. Он поднял голову, нацепил очки, одиноко висевшие на шее, и, приглядевшись, улыбнулся:
– О, Генри, мальчик мой, проходи, – произнёс тот, откладывая фолиант в сторону и протягивая руку.
– Добрый день, профессор Фокс, – улыбнулся я в ответ, проходя дальше и пожимая его руку.
Устроившись напротив, я снова посмотрел на профессора. В его глазах, несмотря на прежний огонь, время оставило свои отметины. Мир не стоит на месте, и недавно эти перемены добрались и до истории. Введение новых, более строгих законов об археологических находках вызвало открытое возмущение среди тех, кто посвятил себя прошлому.
Его пальцы, узловатые и покрытые пигментными пятнами, нервно перебирали край свитка, словно ища утешения в знакомых линиях. Я знал, как сильно эти новые законы ударили по его работе, по его страсти. Профессор Фокс, всю свою жизнь посвятивший поиску и изучению прошлого, теперь сталкивался с бюрократическими препонами, которые казались ему абсурдными и унизительными. Он всегда верил, что история принадлежит всем, что её тайны должны быть открыты и поняты, а не спрятаны за семью печатями новых постановлений.
– Как ваши дела, профессор? – спросил я, стараясь придать голосу как можно больше теплоты. – Давно не виделись.
Он тяжело вздохнул, и этот звук, казалось, вырвался из самой глубины его усталости.
– Дела, Генри, идут своим чередом. Но этот новый закон… – его пальцы невольно сжали, чуть не повредив свиток, но тут же разжались. – Он как будто пытается задушить всё, что я люблю. Каждый артефакт, каждая находка теперь под пристальным вниманием, каждый шаг требует разрешения. Это не изучение, это постоянная борьба с ветряными мельницами.
Он снова посмотрел на пергамент, и в его глазах мелькнула искра прежнего энтузиазма.
– Но даже в этих условиях, знаешь, есть моменты, которые заставляют забыть обо всём. Вот этот свиток, например. Я нашёл его в старой библиотеке, среди пыльных томов, которые никто не открывал десятилетиями. Символы… Они уникальны. Я думаю, это может быть ключ к пониманию забытого языка или, возможно, к какой-то утерянной цивилизации.
Его голос наполнился той страстью, которую я так хорошо помнил. Он всегда умел оживить прошлое, сделать его близким и понятным. Я слушал его, чувствуя, как меня самого охватывает волна интереса. В его словах, в его глазах я видел не просто пожилого человека, уставшего от жизни, а хранителя древних знаний, борца за истину, который, несмотря на все трудности, не сдаётся.
– Ну да ладно, – вздохнул Гаррет и, подняв на меня взгляд, посерьёзнел: – Перейдём к делу. Ты ведь пришёл ко мне не для того, чтобы слушать старческие бредни. Говори.
Я улыбнулся.
– Вы, как всегда, правы, профессор.
Сунув руку во внутренний карман, я достал конверт, раскрыл его и извлёк дневник Фрэнка.
– Мне нужна ваша помощь. Вот, взгляните, возможно, вам удастся понять, о чём здесь идёт речь.
– Новое дело? – профессор удивлённо поднял брови, принимая дневник.
– Да, пропал молодой парень, Фрэнк. – Я кивнул на дневник. – Это его. Две недели назад он ушёл на работу и больше не появлялся.
Гаррет внимательно посмотрел на меня, его лицо стало ещё серьёзнее.
– Думаешь, в дневнике есть что-то, что поможет найти Фрэнка? – спросил он, слегка наклонив голову.
– Возможно… Сложно сказать, – покачал головой я. – Парень будто растворился в воздухе, не оставив следа. А контора, где он работал, выставила его пьяницей и уволила задним числом.
– Вот как, – задумчиво произнёс профессор. – Где же он работал?
– Насколько я понимаю, он был археологом. Последним объектом его изучения было родовое поместье Блэквуд, – ответил я.
– Блэквуд?! – профессор мгновенно оживился. – Неужели его наконец-то решили изучить?
– Похоже, – неопределённо ответил я, вновь переводя взгляд на дневник. – Но сейчас меня больше интересует он, а точнее, его последние записи. Его сестра утверждала, что парень не расставался с ним, записывая туда всю информацию. Я сам пытался прочесть, но, видимо, моих знаний недостаточно.
Профессор улыбнулся.
– Что ж, тогда ты по адресу. Давай посмотрим, что я смогу узнать.
Поправив очки, он придвинул лампу и раскрыл страницы. Медленно перелистывая их, он внимательно разглядывал текст. Его тонкие, жилистые пальцы осторожно скользили по пожелтевшим страницам, словно касаясь хрупких крыльев бабочки. Свет лампы выхватывал из полумрака кабинета каждую букву, каждый росчерк пера, придавая им объём и значимость. Я наблюдал, как менялось его лицо: от лёгкого недоумения к глубокой задумчивости, а затем – к той самой искре, что зажигала его глаза, когда он находил что-то действительно стоящее.