Алекс Бали – Жизнь – игра! (страница 1)
Алекс Бали
Жизнь – игра!
Глава 1. Столовая
Тысяча девятьсот девяносто второй год. Тула. Город оружейников, пряников и самоваров – так писали в школьных сочинениях. А ещё – город заводов, которые чадили, гремели и кормили полгорода. В том числе и меня.
Меня зовут Андрей, мне двадцать лет, и я – повар четвёртого разряда. Мать его разряда, как я сам себе говорю, когда в шесть утра тащусь на смену.
Два года назад закончил училище по «кормёжке народонаселения» – так наш мастер называл профессию. Диплом, значит, корочки красные за отличную учёбу, и – здравствуй, взрослая жизнь. Столовая при оружейном заводе. Триста голодных работяг в обед, сто пятьдесят – на завтрак. Щи, каша, котлеты «с хлебом пополам», как шутили сами же повара.
Я стою в мясном цехе и смотрю на неё. На тушу. Свиная полутуша, мороженая, килограммов семьдесят, не меньше. Она лежит на железном столе и смотрит на меня. Ну, как смотрит – безглазо, безголово, но я чувствую её взгляд. Насмешливый такой.
«Ну что, Андрюха, – будто говорит она, – слабо?»
Не слабо.
Мне двадцать лет, рост метр восемьдесят пять, плечи – косая сажень. В школе занимался борьбой, потом бросил, но тело помнит. Русые волосы, зелёные глаза – девчонки на танцах заглядываются. Не красавец, но, как говорит мать, «видный парень». И этот видный парень сейчас будет тащить мороженую свинью через весь цех.
– Андрюх, давай помогу! – кричит Витька, напарник.
– Не надо, – отмахиваюсь я.
Молодой, сильный и глупый. Три слова, которые определяют всю мою жизнь на тот момент.
Подхожу, примеряюсь. Ноги на ширине плеч, спина прямая – как учили. Хватаю тушу, поднимаю… И что-то щёлкает. Не в туше – во мне. Где-то внизу спины, будто струна лопнула.
– Твою ж!..
Туша летит обратно на стол, я хватаюсь за поясницу и медленно сползаю по стене.
Витька подбегает:
– Ты чего? Живой?
– Спина, – шиплю сквозь зубы. – Кажется, надорвал. Вот так и бывает, когда вы вдвоем разгрузили фуру из Финляндии, почти 15 тонн мороженого мяса. А потом это все порубали на столе на куски по 2-2,5 кг, каждый!
– Я ж говорил – вдвоём надо!
Говорил он. Все говорили. А я не слушал. Потому что молодой, сильный и глупый.
Две недели на больничном. Потом ещё две – на восстановлении. Спина ноет постоянно, как больной зуб. Врач качает головой:
– Тяжести таскать – забудь. Минимум полгода, а лучше – навсегда.
– А как же работа?
– А это, милый мой, к начальству.
Начальство – это Зинаида Павловна, заведующая столовой. Женщина-гора, женщина-крепость, женщина, от голоса которой сворачивается молоко в холодильнике.
– Значит так, Андрей, – говорит она, глядя на меня поверх очков. – В повара ты теперь не годишься. Но выгонять тебя жалко – работник ты хороший, непьющий. Пойдёшь на кассу.
– На раздачу?
– На раздачу. Будешь деньги считать. Справишься?
Справлюсь. Куда я денусь.
Если кто помнит эти столовые – поймёт. Если не помнит – попробую объяснить.
Представьте огромный зал. Потолки высокие, окна – в пол, стёкла в металлических рамах, никакого пластика. На окнах – тюль. Жёлтый, выгоревший на солнце, но чистый, накрахмаленный. Запах – смесь щей, хлорки и чего-то неуловимо советского. Запах детства, в общем-то.
Столы – деревянные, покрытые клеёнкой. Стулья – с гнутыми ножками, скрипучие. На каждом столе – соль, перец, горчица в стеклянных баночках. И салфетки – нарезанная газета. Эстетика, мать её.
А теперь – раздаточная линия. Моя вотчина.
Нержавейка блестит, мармиты парят. Щи – в первом, лапша – во втором. Салат из капусты – отдельно. Компот, кисель, сметана в полстакана с сахаром. И подносы – пластиковые, коричневые, с вечными разводами от тряпки.
Работяги идут друг за другом, как муравьи. Берут поднос, двигают по направляющим, тётя Клава наливает суп, тётя Маша накладывает второе, а в конце этого пищевого конвейера – я. Касса. Финальная точка путешествия к чревоугодию, где приходиться за него расплачиваться.
– Так, – говорю, – суп, котлета с пюре, компот два стакана, хлеб… Рубль сорок семь.
– Чего так дорого?
– Компот двойной.
– А, ну да…
Следующий:
– Суп, рыба, салат, чай, булочка… Рубль двенадцать.
– У меня талоны.
– Давай талоны. Так, это на суп, это на второе… Сдача – восемнадцать копеек. Булочками будешь?
– Давай две.
– Ровно.
И так – триста человек в обед. Каждый день. Сложение в голове, вычитание, талоны-налички-сдача. Мозг кипит, но привыкаешь. Через месяц я считал быстрее калькулятора. Ну, почти.
Знаете, что самое тоскливое? Не работа. Не спина, которая ноет к вечеру. Не запах столовский, который въелся в кожу намертво.
Самое тоскливое – это понимание, что так будет всегда.
Вот просыпаюсь я в шесть утра в своей комнате в родительской квартире. Хрущёвка, пятый этаж, лифта нет. За стеной храпит батя, на кухне гремит посудой мама – собирает мне обед с собой, хотя в столовой кормят бесплатно. «Своё – оно вкуснее», – говорит.
Иду на остановку, жду троллейбус. Еду сорок минут, смотрю в окно. Тула просыпается – серая, заводская, с облезлыми домами и вечными лужами. Красивый город, если знать, куда смотреть. Но я уже не знаю.
Прихожу на работу, надеваю халат, встаю за кассу. Считаю, считаю, считаю. Завтрак, обед, конец смены. Снимаю кассу, сдаю деньги, переодеваюсь. Троллейбус, дом, ужин, телевизор, сон.
И завтра – то же самое. И послезавтра. И через год. И через десять.
Иногда ночью лежу и думаю: «Неужели всё? Неужели это и есть моя жизнь? Двадцать лет – и уже всё понятно до самой пенсии?»
Страшно, если честно. Не за себя даже – за годы, которые утекут, как вода в раковину. Буль-буль – и нету.
А вокруг-то жизнь бурлит! Девяносто второй год на дворе – всё рушится и строится одновременно. Ларьки растут, как грибы. Кооператоры в кожаных куртках катаются на первых иномарках. По телевизору – Ельцин, Гайдар, ваучеры какие-то. Народ шепчется: кто-то разбогател, кто-то прогорел, кто-то вообще в бандиты подался.
А я стою за кассой и считаю копейки за щи.
– Андрюх, – говорит как-то Витька, – ты чего такой смурной?
– Да так, – отмахиваюсь. – Думаю.
– О чём?
– О жизни.
– Брось ты, – смеётся он. – Жизнь – она того… сама разберётся. Главное – здоровье и чтоб война не началась.
Мудрый Витька. Простой, как валенок, но мудрый. Только мне от его мудрости не легче.
Я хочу чего-то другого. Не знаю, чего – но другого. Чтобы сердце билось, чтобы глаза горели, чтобы каждый день был не похож на вчерашний.
Чтобы жизнь была не тягомотиной – а игрой, веселой и радостной.
Смешно, да? Стою в столовой, тру спину, нюхаю щи – и мечтаю о приключениях. Мальчишка, блин. Двадцатилетний мальчишка с красным дипломом повара и больной поясницей.