Alec Drake – Сапёр 41-го (Попаданец. Я знаю, где ударят завтра) (страница 5)

— Ты откуда такой взялся? — спросил Ефимыч, не поднимая головы. — Инженер, говоришь. А лопатой работать не умеешь.

— Умею, — буркнул Денис. — Просто медленно.

— Медленно — это смерть. — Ефимыч воткнул лопату в землю. — Знаешь, сколько я времени трачу на установку фугаса, если нужно быстро? Пять минут. Три — на яму, две — на заряд. Всё остальное — лирика.

— Пять минут — это до прихода немцев?

— Это до прихода своих. — Ефимыч усмехнулся. — Свои — они быстрее. У них танки.

Денис замолчал. Он вдруг остро, физически ощутил, в каком времени оказался. Здесь скорость определяла жизнь. И смерть.

После обеда Жгут дал вольную.

— Копайте свои ямы, где хотите, — сказал он. — Только чтоб я их не видел. Имитируете минные поля. Завтра проверю.

Сапёры разбрелись по полю, как муравьи. Кто-то пошёл к лесу — там земля мягче. Кто-то остался на солнцепёке. Денис подошёл к старшине Бережному.

— Кузьма Демьянович, можно вопрос?

— Валяй.

— Вы в Гражданскую воевали? Сапёром?

Бережной поставил лопату вертикально, опёрся на черенок.

— Конным разведчиком, — сказал он. — Под Перекопом. Там потом инженерные войска подтянули — окопы рыть, колючку резать. Так и стал сапёром. — Он помолчал. — А ты что, сорок первый ждёшь, как все?

— Нет, — Денис опустил голос. — Я знаю, что он будет. И знаю когда.

Бережной посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.

— Знаешь, говоришь. — Он вынул из кармана кисет, скрутил цигарку. — А то, что наши войска у границы стоят — это тоже знаешь? Что приказа об отступлении нет — знаешь? Что, если немцы начнут, мы просто умрём там, где стоим?

— Знаю. Потому я здесь.

— Здесь ты затем, чтобы мины ставить. А не пророчествовать. — Бережной затянулся, выпустил дым в небо. — Ты, паря, думаешь, мы идиоты? Мы все чувствуем. Пехоту уже месяц не выводят из окопов. Лётчики по ночам не спят — слушают моторы. Командиры хорошие, которые раньше в карты играли, теперь карты жгут — слишком много знают.

— И что? — Денис не понял.

— А то, что знание без действия — трусость. — Бережной погасил цигарку о подошву. — Ты знаешь? Действуй. Но не ной. Здесь нытьё не лечат.

Он взял лопату и продолжил копать.

Вечером, когда сапёры мылись в походной бане — бочке с горячей водой под тентом, — Денис услышал разговор.

Двое молодых, Воробьёв и Кравченко, стояли в стороне, намыливали спины.

— Слышь, Кравч, а правда, что немцы придут? — голос Воробьёва был тихим, подростковым.

— Какие немцы? — отозвался Кравченко. — У нас пакт о ненападении. Не придут.

— А Родин говорит, что придут.

— Родин — псих. Его за такие слова расстрелять надо, а он тут мины учится ставить. Не слушай его.

Денис закрыл глаза. Сквозь шум воды он слышал эти голоса и знал, что ровно через неделю оба — и Воробьёв, и Кравченко — будут лежать в траве у моста. Воробьёв — с перебитым позвоночником. Кравченко — безногий, истекающий кровью.

Он хотел сказать им. Предупредить. Попросить отойти вглубь, не держать оборону на первой линии.

Но зачем? Они не поверят. Или поверят — и дезертируют. И их расстреляют свои же.

— Не лезь, — сказал ему Ефимыч, появившийся из темноты. — Не лезь в чужие головы, Родин. Свою бы спасти.

Ночью Денис не спал.

Он лежал на нарах — третьем ярусе, под самым потолком, — и слушал, как дышат девятнадцать человек.

В землянке было душно. Пахло потом, махоркой, дешёвым мылом. Кто-то всхлипывал во сне — Денис не знал кто, и не хотел знать. Слишком личное. Слишком человеческое.

«Четыре дня, — думал он. — Четыре дня, чтобы научить их ставить мины так, чтобы это имело смысл. Четыре дня, чтобы заложить фугасы там, где их никто не ждёт. Четыре дня, чтобы превратить эту роту из смертников в.…»

Во что? В оружие? В призраков?

Он вспомнил документальные кадры: сапёры 1941 года — босиком, без лопат, с гранатами на поясе. Они бежали под пулемёты, потому что кто-то должен был сжечь мост. Они взрывали переправы вместе с собой, потому что у детонаторов не хватало шнура.

Они не были героями. Они были единственным тормозом для танков.

— Ефимыч, — прошептал Денис.

— М? — Старик не спал. Сидел внизу, курил в темноте, спрятав огонёк в ладонях.

— Завтра пойдём ставить мины. По-настоящему.

— Куда?

— На мост. И на дороги.

— Без приказа?

— Без.

Ефимыч выдержал паузу.

— Молодой, — сказал он наконец. — А ты часом не бессмертный?

— Нет, — ответил Денис. — Просто мёртвый. Только ещё не знаю когда.

Старик хмыкнул, погасил цигарку.

— Ладно. Завтра так завтра. — Он лёг на нары, повернулся к стене. — Только одно условие: если поймают — я ничего не знал. И тебя не знаю. Понял?

— Понял.

— Тогда спи. Завтра много копать.

Они замолчали.

В землянке кто-то запел во сне — тонко, по-бабьи. Кто-то скрипел зубами.

Денис закрыл глаза и вдруг ясно, как в кино, увидел, что будет послезавтра.

Сапёры строятся на плацу. Жгут зачитывает приказ. Выступают на рассвете. Занимают позиции у моста через Буг. Немцы приходят через час. Первый снайпер бьёт Жгуту в голову. Потом миномёты. Потом...

Он открыл глаза.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышит вся землянка.

«Четыре дня, — повторил он мысленно. — Четыре дня. Успею».

Он не знал, что именно успеет. Но выбора не было.

Утром шестнадцатого июня Денис стоял перед складом прапорщика Ковальчука и ждал взрывчатку.

Прапорщик — пожилой, с седыми усами и татуировкой на пальцах («Не забуду мать») — долго сверял накладную, подписанную Панфиловым.

— Восемнадцать килограмм тротила, — пробормотал он. — Бикфордов шнур — двадцать метров. Капсюли-детонаторы — десять штук. Поясни, сапёр, на кой тебе столько?

— Спецзадание, — отрезал Денис.