Alec Drake – Сапёр 41-го (Попаданец. Я знаю, где ударят завтра) (страница 3)

P.P.S. Господи, если ты есть, растяни мне время. Хотя бы две недели. Я успею заложить три фугаса. Всего три.

А потом — пусть начинают.

Глава 3. «Оставить, как есть»

Утро пятнадцатого июня выдалось душным, как предгрозовой компресс.

Дениса разбудил голос Панфилова — спокойный, чуть насмешливый, как у человека, который уже принял решение и не собирается его менять.

— Подъём, Родин. К восьми ноль-ноль быть при полной выкладке у штабной палатки. У вас сегодня разговор с комбатом.

— С комбатом? — Денис сел на нарах, мгновенно проснувшись. — Я думал, вы и есть командир роты.

— Я командир роты, — кивнул Панфилов. — А комбат — это батальонный. И он хочет на вас посмотреть. Вы произвели впечатление.

— Какое?

— Нехорошее.

Штабная палатка 7-го инженерно-сапёрного батальона стояла в глубине лагеря, у самой стены крепости. Вокруг сновали посыльные, писаря, какой-то капитан с красной повязкой на рукаве. В воздухе пахло махоркой, потом и — отчётливо — страхом.

Денис узнал этот запах. На учениях, когда задерживали взрыв с неисправным детонатором, он чувствовал что-то похожее. Звериный, подкорковый ужас, который люди пытаются заглушить деловитостью.

Внутри палатки было тесно.

За походным столом сидели трое. Комбат — майор с тяжёлым, одутловатым лицом, в петлицах два «шпалы». Слева от него — особист, лейтенант госбезопасности, которого Денис запомнил по щенячьей, неподходящей для его должности улыбке. Справа — незнакомый капитан с планшетом, исписанным мелким бисерным почерком.

— Красноармеец Родин? — майор даже не поднял головы, читал какую-то бумагу. — Стоять смирно. Имя.

— Родин Денис Игоревич.

— Год рождения.

— Тысяча девятьсот седьмой, — Денис назвал дату из медальона.

Майор поднял глаза. Взгляд — тяжёлый, протрезвляющий.

— По документам — седьмой. А на вид — тридцать семь? Максимум? — Он откинулся на стуле. — Вы, Родин, самый молодой тридцатичетырёхлетний красноармеец, которого я видел. И самый подозрительный.

— Разрешите обратиться, товарищ майор?

— Не разрешаю. — Майор переглянулся с особистом. — Старший лейтенант Панфилов доложил, что вы вчера сделали ряд заявлений… пораженческого характера. Это так?

Денис на секунду закрыл глаза. Панфилов? Сдал? Нет. Скорее, доложил по форме. Потому что обязан был доложить.

— Так точно, — сказал он. — Я заявил, что в ближайшие дни ожидается нападение Германии на Советский Союз. И что наша оборона на западном направлении не готова.

Тишина стала плотной, как перед взрывом.

Особист перестал улыбаться.

— Вы, Родин, откуда такие сведения имеете? — спросил он вкрадчиво. — Слушали вражеские голоса? Читали листовки?

— Я знаю, — Денис посмотрел ему прямо в глаза, — потому что видел это. Я не могу объяснить, откуда. Но я знаю направления танковых ударов, дату начала вторжения и то, что Брестская крепость будет в кольце через два часа после начала войны.

— Псих, — прошептал капитан с планшетом. — Точно псих.

— Не псих, — поправил майор. — Вредитель. Или провокатор. — Он встал, обошел стол. Навис над Денисом. — Вы понимаете, что за такие разговоры — к стенке? В военное время — тем более. Но мы не воюем. Пока. Поэтому я даю вам шанс.

Денис молчал.

— Вы откажетесь от своих слов. Напишете объяснительную, что пошутили или перепили. Получите десять суток губы — и забудете этот разговор как страшный сон. — Майор почти ласково положил руку ему на плечо. — Или — трибунал. Выбирайте.

Денис посмотрел на руку майора. Потом — на карту, лежащую на столе. Карта была старой, польской, с нанесёнными красным карандашом квадратами. Он узнал расположение своих будущих минных полей.

— Не откажусь, — сказал он.

Майор убрал руку.

— Зря.

Допрос — а это был именно допрос, как бы его ни называли — продолжался ещё час.

Задавали одни и те же вопросы: где служил, кем работал до призыва, почему нет военно-учётной специальности. Денис врал так искусно, как только мог, перемежая правду (инженер, сапёр, разряды) с выдумкой (работал на стройке в Свердловске, не служил по состоянию здоровья, переосвидетельствован в 41-м).

Особист записывал каждое слово, иногда переспрашивая, уточняя детали. Любительский почерк, каллиграфический, будто писал не протокол, а письмо невесте.

В конце майор вынес резолюцию:

— Красноармеец Родин Д.И. за распространение ложных, панических слухов, наносящих ущерб обороноспособности, подлежит направлению в дисциплинарный порядок… — он сделал паузу, перечитал бумагу, — в 18-ю отдельную инженерную роту на должность рядового сапёра. С понижением в должностных правах и без права перевода в другие части до особого распоряжения.

— То есть в мою роту? — Панфилов, стоявший всё это время у входа в палатку, подал голос в первый раз.

— В вашу, старший лейтенант. Пусть там доказывает свою преданность Родине. Взрывчаткой. В полях. — Майор усмехнулся. — Если не подорвётся раньше, чем начнётся его «война».

Дениса вывели из палатки.

На улице солнце стояло уже высоко. Часы показывали половину десятого. До вторжения — семь дней.

Панфилов догнал его у крыльца.

— Я предупреждал, Родин. Словами здесь ничего не докажешь. — Он достал папиросу, закурил. — Но вы — молодец. Не сломались.

— Спасибо, — глухо ответил Денис. — Что дальше?

— А дальше — работа. Вы получите положенные три кило тротила в сутки, бикфордов шнур, капсюли-детонаторы, сапёрную лопатку и карту, где отмечены наши минные поля. — Панфилов выдохнул дым. — Остальное — ваша головная боль. Прапорщик Ковальчук выдаст всё по накладной.

— А если я поставлю мину там, где её не должно быть?

— Я не замечу. — Панфилов улыбнулся одними глазами. — Я очень рассеянный командир. Особенно ночью. Особенно когда под мостами кто-то копается.

Он ушёл, оставив Дениса стоять посреди лагеря.

18-я отдельная инженерная рота, куда его определили, оказалась сборочным пунктом для «штрафников по глупости».

Здесь служили те, кто перепил, подрался, не исполнил приказ, усомнился в начальстве. Те, кто слишком громко спорил о политике. Те, кого не успели расстрелять или отправить в лагеря, но уже не доверяли.

— Новенький? — спросил пожилой красноармеец, чистивший винтовку у входа в землянку. — По какой статье?

— По умственной, — буркнул Денис.

— А, провидец. — Старик сплюнул. — У нас таких двое уже. Один говорит, что война будет в июле. Второй — что в августе. А ты когда предсказываешь?

— Через неделю.

Старик перестал чистить винтовку.

— Самый ранний срок, — сказал он задумчиво. — Значит, самый умный. Или самый сумасшедший. — Он протянул руку: — Ефимыч. Сапёр со стажем. Двадцать лет подрывал всё, что не приколочено.

Денис пожал руку. Ладонь у Ефимыча была мозолистая, с намертво въевшейся в кожу землицей.

— Родин.

— Знаю. Уже доложили. — Ефимыч кивнул в сторону штаба. — Ты, паря, главное — язык за зубами держи. Здесь свой не свой — один хрен у соседа стукач под койкой спит.

Денис оглядел лагерь. Десятки лиц. Десятки судеб. Восемь дней до того, как половина из них ляжет в землю.

— Ефимыч, — сказал он тихо. — Вам пистолет доверяют?