Alec Drake – Попаданец. Январь 1945. Кто переписал финал (страница 3)

Здесь всё было иначе.

Линия фронта на карте напоминала рваную рану — там, где должны были быть сплошные позиции, зияли чёрные дыры прорывов. Советские клинья вгрызались в немецкую оборону не там, где их ждали по классическим канонам военного искусства.

А там, где ждать было нельзя.

— Это не Людников, — прошептал я.

— Что?

— Это не стандартная тактика. Кто командует на этом участке у русских?

Фельдфебель пожал плечами.

— Какая разница? Все они одинаковые. Приказ из штаба армии: отходить на рубеж реки Инструч. Сжечь мосты.

Я замер.

Инструч. Река, которую в моей реальности немцы должны были удерживать до 17 января. А мосты на ней взорвать только после того, как основные силы 4-й армии переправятся на западный берег.

Если мосты сожгут сейчас — три полка 21-й дивизии окажутся в котле. Без снабжения. Без путей отхода.

— Кто отдал приказ? — спросил я.

— Генерал-полковник Хейнрици. Лично.

Хейнрици.

Вот это уже было интересно. В моей истории Хейнрици — один из самых талантливых оборонительных генералов Вермахта. Именно он в апреле 1945-го командовал группой армий «Висла» и пытался остановить Жукова на Одере.

Но в январе 1945-го Хейнрици ещё не имел полномочий отдавать приказы о сожжении мостов в полосе 4-й армии. Это был уровень вышестоящего штаба.

Что-то изменилось.

Что-то серьёзное.

— Мне нужно в штаб армии, — сказал я.

— Это тридцать километров на северо-запад, герр обер-лейтенант. И там сейчас…

Договорить фельдфебель не успел.

Над головой взвыло, и земля вздыбилась в десяти метрах от нас.

Артналёт.

Но странный — не залповый, а пристрелочный. Одиночные разрывы, ровные интервалы. Кто-то корректировал огонь с воздуха.

Я поднял голову.

В сером, низком небе кружил «Штурмовик» — Ил-2. Самолёт, которого в моей истории над Гумбинненом 15 января не было. Потому что авиация 3-го Белорусского фронта в этот день работала севернее, на кёнигсбергском направлении.

— Ложись! — заорал я, хватая фельдфебеля за шиворот.

Мы рухнули в воронку за секунду до того, как очередь из крупнокалиберных пулемётов вспорола бруствер сарая.

Ил-2 делает второй заход.

Я лежал в жидкой грязи, слушал, как гремят разрывы, и думал об одном.

Всё неправильно.

Даты неправильные. Направления ударов неправильные. Даже авиация работает не по тем целям.

Моё знание истории — та самая «разорванная лента», на которую я рассчитывал, как на страховочный трос, — превратилось в груду бесполезных фактов.

Я не знал, что будет через час.

Не знал, где безопасно, а где — смертельно.

Я был слеп.

Как и все остальные.

14:05. Юго-восточная окраина Инстербурга.

Мы добрались до города по разбитой, забитой беженцами дороге. Три часа под обстрелами, в обход двух танковых засад и одного минного поля, которого на карте не было, но которое существовало на земле.

Фельдфебель — его звали Йозеф Кёлер, я запомнил это, когда он в очередной раз вытащил меня из-под пуль — не отставал ни на шаг. В свои двадцать два года он успел повоевать под Смоленском, под Оршей и в Прибалтике. Глаза у него были старые и очень усталые.

— Герр обер-лейтенант, — прохрипел он, когда мы остановились передохнуть за стеной какого-то склада. — Я должен вас спросить.

— Спрашивай.

— Вы не похожи на фон Бюлова. Я знал фон Бюлова. Он был…

— Кем он был?

— Он был мёртв, герр обер-лейтенант. Я сам видел, как его накрыло в Гумбиннене. Прямое попадание в блиндаж. Шансов не было.

Я посмотрел в эти старые, усталые глаза.

— И что ты думаешь, Йозеф?

— Я думаю, что война меняет людей, — медленно сказал он. — Но не так, как вас.

Он помолчал.

— И ещё я думаю, что вы знаете то, чего не знаем мы. Я не буду спрашивать откуда. Просто скажите: у нас есть шанс?

Вопрос повис в холодном воздухе.

Я хотел сказать «да». Хотел соврать, как врал каждому немецкому солдату Геббельс, как врали себе они сами. Но язык не поворачивался.

Потому что я помнил эту войну. Помнил, чем она кончилась. И знал, что даже если всё пойдёт по новой колее — колясочники из СС уже расстреляли подмётные списки. Уже гнали людей в лагеря. Уже было слишком поздно для какой-то другой судьбы.

Кроме одной.

Кроме той, что началась три месяца назад в Москве.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но я попробую что-то сделать.

Кёлер кивнул, словно только этого и ждал.

— Тогда идёмте. До штаба армии осталось семь километров.

17:50. Штаб 4-й армии. Бункер на северной окраине Инстербурга.

Мы опоздали на два часа.

Когда я вошёл в бункер, там уже никого не было. Сорванные карты на стенах. Пустые кобуры на гвоздях. На столе — недопитая кружка кофе и серая папка с грифом «Geheim» — «Секретно».

Я раскрыл папку.

Внутри лежал приказ.

Подписанный.

Исполненный.