Alec Drake – Попаданец. Январь 1945. Кто переписал финал (страница 2)
— Помню, — перебил я. — Всё помню. Выходи.
Парень выскочил, не задавая лишних вопросов. На войне к странностям начальства привыкают быстро.
Я остался один.
Так, сказал я себе. Спокойно. Разберёмся по порядку.
Пункт первый. Я — не я. Моё сознание находится в теле немецкого обер-лейтенанта Вернера фон Бюлова. Существовал ли этот человек раньше? Похоже, да. И его личность только что перезаписали моей.
Пункт второй. На дворе январь 1945 года. Война идёт к концу. Советские войска наступают. Немцы отступают. Всё как в учебниках.
Пункт третий.
Я замер.
Не всё как в учебниках.
Только что фельдфебель сказал: «После Гумбиннена». Но Гумбиннен — это январь. Восточно-Прусская операция началась 13 января. Сегодня, если я правильно понял, 15-е. Два дня боёв.
Но.
В моей памяти — в той, что осталась от прошлой жизни — наступление под Гумбинненом должно было быть успешным. Тяжёлым, кровавым, но успешным. 39-я армия Черняховского прорывала оборону, немецкие части откатывались.
Почему тогда фельдфебель сказал «почти никого не осталось» с таким лицом, будто речь шла о полном уничтожении?
Я сел на койке. Голова закружилась, но я удержался.
Вокруг меня в полумраке госпитальной землянки лежали десятки раненых. Немецких. Среди них почти не было лёгких — всё больше перевязанные культи, залитые кровью бинты, застывшие лица.
Слишком много для простого отступления.
— Эй, — окликнул я проходившего мимо санитара. — Карта есть?
Санитар — пожилой унтер с нашивкой за ранение — уставился на меня как на сумасшедшего.
— Карта, герр обер-лейтенант?
— Обычная карта. Восточная Пруссия. Где мы, где фронт.
Унтер пожал плечами, порылся в планшете и протянул замусоленный лист.
Я развернул.
И сердце ухнуло куда-то вниз, в ту самую пропасть, из которой я только что выбрался.
Карта была не такая.
Не та география.
Кёнигсберг — на месте. Гумбиннен — на месте. Инстербург (Черняховск) — на месте. Но линии фронта… они были сдвинуты. Не на километр, не на два. На сотню. Советские войска, которые должны были уже перерезать железную дорогу Кёнигсберг — Берлин, на этой карте только подходили к границам Восточной Пруссии.
А главное — на карте, в левом нижнем углу, чьим-то карандашом было приписано:
«Königsberg — nicht Kaliningrad. Noch nicht. »
«Кёнигсберг — не Калининград. Пока ещё нет.»
Но Калининграда в 1945 году не существовало. Это название появилось только в 1946-м, после послевоенного переименования.
Не мог немецкий офицер в январе 1945 года написать «Калининград».
Не мог.
Я перевернул карту.
С обратной стороны, мелким, почти женским почерком, было выведено:
«Du bist nicht der Erste. Einer hat bereits angefangen. »
«Ты не первый. Один уже начал.»
И ниже — дата, которая заставила меня забыть, как дышать:
«1944. Oktober. Moskau.»
Октябрь 1944 года. Москва.
За стенкой, где-то далеко, глухо ухнула артиллерия.
История, которую я знал, лежала передо мной на грязной карте, перечёркнутая чужим карандашом.
Я смотрел на неё и понимал одну простую вещь.
Калининградская аномалия — это не я.
Я здесь — всего лишь следствие.
А причина…
Причина началась на три месяца раньше. И на тысячу километров южнее.
Я спрятал карту в нагрудный карман чужого мундира и начал выбираться из землянки.
Мне нужно было найти радио. Или связного. Или любого, кто знал бы, что происходит на самом деле.
Потому что война, которую я помнил, закончилась в мае 1945-го.
А эта война, судя по карте, только начиналась.
И финал её будет писать не тот, кто выиграл прошлый раз.
Глава 2. Разорванная лента
15 января 1945 года. 08:23. Передовая, 12 километров юго-западнее Гумбиннена.
Я выбрался из госпитальной землянки за десять минут до того, как её накрыло.
Сначала я подумал — случайность. Шальная мина, удачное попадание, не более. Война есть война. Но когда я обернулся на бегу и увидел, как чёрный фонтан земли и брёвен взлетает в серое утро, внутри меня что-то щёлкнуло.
Не случайность.
Прицельный удар. По госпиталю. По раненным.
— Куда, герр обер-лейтенант?! — крикнул тот самый фельдфебель, догоняя меня в развалинах какого-то сарая. — Ваша часть — севернее! Вам нельзя…
— Моей части больше нет, — оборвал я. — Ты видел карту? Где сейчас линия фронта?
Фельдфебель — в его петлицах я разглядел нашивки 21-й дивизии — замялся. Потом вытащил из планшета помятый лист и ткнул пальцем.
— Здесь. Но это было на четыре утра. Сейчас…
— Что — сейчас?
— Сейчас русские прорвали вторую линию. Говорят, танки идут на Инстербург в обход. И никто их не остановил.
Я смотрел на карту и не верил своим глазам.
В моей истории — в той, настоящей, которую я выучил наизусть за десятки прочитанных книг — 15 января 1945 года 39-я армия генерала Людникова вела тяжёлые бои на подступах к Инстербургу, но прорыва второй линии обороны не было. Немцы отходили организованно. С боями. С потерями, но организованно.